Страница 18 из 80
Его взгляд ещё раз медленно обводит комнату, а затем вновь останавливается на мне с такой напряжённостью, что мне становится не по себе. Потом он начинает расхаживать по комнате — беспокойно, но сдержанно, как человек, который нигде в этом дворце не чувствует себя своим. Он останавливается у стеклянных дверей и смотрит в сад. Вдоль стены высоко поднимается волчий аконит, его лиловые соцветия дрожат под лёгким ветерком, а рядом тяжело свисают ветви белладонны, усыпанные тёмными блестящими ягодами.
— Хм… любопытный у вас сад, — произносит Рен.
Я слегка склоняю голову.
— А по-моему он прекрасен.
— Прекрасен, — повторяет он. — И до жути тревожен.
— Тревожен?..
— Как и большинство прекрасных вещей.
Он поворачивается ко мне, и я чувствую тяжесть его взгляда, медленно скользящего по моему лицу.
Я выдерживаю этот взгляд, потому что отвернуться сейчас означало бы в чём-то признаться.
— Присаживайтесь, — наконец говорю я, кивнув на мягкую скамью у окна, на почтительном расстоянии от меня.
Он садится, и, повисшая между нами тишина начинает давить. Я украдкой смотрю на Изольду. Та спокойно занимается своей книгой.
— Хотите чаю?
Он кивает.
Я наливаю ему чашку и ставлю её на столик рядом со своей.
— Принцесса прислуживает шуту, — замечает он, протягивая руку к чашке.
— Глупости, — отвечаю я, подливая чай и себе. — Мне нравится делать всё самой. Не люблю, когда вокруг меня постоянно кто-то суетится.
Он делает глоток и ставит чашку обратно на поднос.
С его появлением эта комната словно изменилась. В Большом зале всё было подчинено чётким правилам. Присутствие короля. Взгляды придворных. Невидимая граница приличий, державшая нас на расстоянии друг от друга. Здесь же, в этой небольшой уютной комнате, где через распахнутые двери дышит сад, эти правила кажутся куда менее прочными.
Проницаемыми.
— Расскажите мне что-нибудь, — говорю я, закинув ногу на ногу.
— Что именно вы хотели бы услышать больше всего?
— Не знаю. Что-нибудь об этих местах. Об этом королевстве. О том, какая жизнь за стенами дворца.
Несколько секунд он молчит, изучая меня своими светлым и тёмным глазами. Потом откидывается к стене, вытягивая длинные ноги. Колпак съезжает набок.
— Какая жизнь за стенами дворца, — повторяет он, бросив на меня осторожный взгляд. — Что ж, Ваше Высочество. Это я могу вам рассказать.
И он начинает рассказывать о деревенских рынках. Об их шуме и суматохе. О крикливых торговцах. О жене рыбака, которая напевает своим угрям, пока потрошит их. Потом рассказывает о фруктовых садах к югу от своей деревни, о том, как осенью воздух там становится таким сладким от запаха гниющих яблок, что этот вкус ощущается прямо на языке. Затем рассказывает о Камми, как однажды она целый день пыталась научить бродячего кота сидеть, всё сильнее сердясь, пока тот смотрел на неё с полнейшим презрением, и как в конце концов она дала ему имя, после чего кот уже больше никогда не покидал их двор.
Я смеюсь.
По-настоящему.
Это уже не удивлённый смешок, а настоящий смех — тёплый, искренний, рождающийся где-то глубоко внутри, в той части меня, о существовании которой я успела забыть. Он настолько неожиданный для меня самой, что я поспешно прикрываю рот ладонью.
Рен смотрит на меня с выражением, которому я не могу подобрать названия. Что-то среднее между удивлением и зачарованностью. Он снимает колпак и проводит рукой по своим тёмным, непослушным волосам.
— Теперь я понимаю, почему кто-то может добровольно стать шутом, — говорит он.
Мне доставляет странное удовлетворение то, что он сам признаёт: он вовсе не шут. Я поняла это в ту же секунду, как только увидела его.
Я опускаю руку на колени.
— И почему же?
— Потому что носить нелепый костюм и выставлять себя дураком не так уж трудно, — отвечает он, глядя прямо на меня, — если наградой за это становится самый прекрасный смех, который только можно услышать, принцесса.
Я отвожу взгляд.
Сделав медленный вдох, стараюсь вернуть себе самообладание.
— Ваша сестра… Камми. Она, должно быть, была замечательной, — тихо говорю я.
— Была.
Я замечаю прошедшее время. И то, как сразу меняется его лицо.
— Мне очень жаль, — произношу я, не зная, чем можно хоть немного облегчить его боль.
— Она была лучшим человеком из всех, кого я знал.
Уголки его губ слегка приподнимаются, но за этой слабой улыбкой по-прежнему ясно видна живая, незажившая скорбь.
Наступившая тишина не кажется пустой. Она наполнена чем-то очень личным. Двумя людьми, пережившими утрату и не нуждающимися в том, чтобы объяснять её друг другу.
Мне хочется быть с ним такой же честной. Рассказать о матери. О доме. О дворе замка. О девушке, которую я оставила там. О том, как отец продал меня. Но мне кажется, что всё это меркнет рядом с его потерей. Вместо этого я тянусь за своей чашкой чая одновременно с ним… И наши руки сталкиваются. Чашка опрокидывается, чай проливается на пол.
— Чтоб вас всех… — тихо ругается он.
— Ничего страшного, — говорю я, пытаясь его остановить.
Но он уже вскочил со скамьи и присел на корточки, лихорадочно оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть чай.
— Рен, пожалуйста…
Он поднимает на меня взгляд. Такой открытый. Такой пронзительный. И только когда я чувствую тепло его кожи, понимаю, что сама взяла его за руку. Совсем слегка. Его ладонь едва заметно поворачивается, и пальцы осторожно касаются моих. Они грубые. Шершавые. Покрытые мозолями, оставшимися после тяжёлой работы. И мне вдруг становится интересно, кем он был до того, как оказался здесь, изображая шута.
Из распахнутых дверей доносится шёпот сада — тёплого, зелёного, наполненного тяжёлым ароматом цветущей белладонны.
И весь мир словно сжимается до той единственной точки, где соприкасаются наши руки.
Это всего лишь прикосновение. Лёгкое касание. Почти невесомое. Но от него сердце начинает биться быстрее. Несколько долгих мгновений никто из нас не двигается. Потом мы одновременно отдёргиваем руки.
Я украдкой оглядываюсь.
Изольда всё ещё сидит в другом конце зимнего сада, полностью поглощённая книгой.
Рен ставит чашку обратно на поднос и медленно поднимается. Его взгляд прикован к тёмному пятну пролитого чая на каменном полу.
Я чувствую собственный пульс кончиками пальцев.
Моя ладонь всё ещё хранит тепло его прикосновения.