Голод

Вдруг из-под холодильника метнулась серая тень. Мышь. Она пронеслась через кухню к пакету с сухарями, схватила крошку и замерла. Даша дёрнулась и тонко взвизгнула. Звук вырвался рефлекторно, прежде чем она успела прижать ладонь ко рту.

За дверью тут же грохнуло. Удар был мощным, яростным. Твари услышали.

Я в три шага пересёк кухню и грубо зажал ей рот ладонью. Глаза Даши расширились, в них плескался ужас и немое «прости». Я убрал руку и ткнул пальцем в её губы, потом в дверь. Она закивала, сжав рот в нитку.

— Смотри на меня, — прошипел я ей в лицо. — Маленькая мышка — ничто. Мы — всё. Дыши носом. И молчи.

Мышь исчезла. Дверь ещё вибрировала. Те двое завелись, и надо было их снова отвлечь, пока они не начали ломать замок всерьёз. Вернувшись к столу, я схватил пустую банку, сыпанул железа, закрутил. Кивнул Даше на вторую. Она, бледная, трясущимися руками повторила маневр, стараясь не звенеть.

Я подошёл к окну, приоткрыл форточку и швырнул обе банки в темноту. Звон стекла внизу прозвучал музыкой. За дверью зашуршали, послышалось удаляющееся шарканье. Купились.

Даша пошла за мной, тихая и послушная, будто этот крик выжег из неё остатки легкомыслия.

— Сейчас ложишься, — скомандовал я. — Первый дежурный — я. Два часа слушаю коридор. Потом смена. Я тебя бужу, ты садишься на диван лицом к двери и просто слушаешь. Руки на коленях, чтобы не шуметь. Если за дверью сильный удар — касаешься меня. Рот не открываешь, ни звука. Поняла?

Даша кивнула, но я заметил, как влажно заблестели её глаза. Она нервно сглотнула, борясь с вновьнакатывающей волной паники.

— Я одна не смогу, — выдохнула она почти беззвучно. — Можно рядом? Мне страшно просто закрыть глаза, а там... в темноте...

Я посмотрел на неё внимательно. В этой просьбе было столько же детского страха, сколько и женского расчёта. Она понимала, что рядом со мной безопаснее. И ещё она понимала, что рядом со мной можно продолжить ту осторожную игру, которую она начала на кухне — игру взглядов и случайных касаний. Я принял это к сведению, как данные разведки.

— Ложись, — разрешил я. — К стенке. Руки держишь при себе. Если начнёт трясти — вцепляешься в обивку дивана, а не в меня. Договорились?

Она закивала часто-часто, словно я подписал ей помилование.

Мы устроились на раскладном диване. Трубу я положил вдоль края, так, чтобы рука нашла её рефлекторно, не включая мозг. Щит прислонил к стене в изголовье — он стоял тёмным монолитом, готовый закрыть нас. Даша забралась к стене, подтянула колени к груди. Джинсовая ткань шорт натянулась на бедре, и мой взгляд, предательски самостоятельный, снова скользнул по изгибу её тела. Внизу живота потяжелело. Я медленно выдохнул, гася пожар усилием воли. Даша повернулась ко мне, и волна запаха — шампуня и чистого тела — ударила в ноздри. В мире, где всё пропахпо гнилью и страхом, этот запах был как драгоценность.

— Спасибо, — прошептала она в темноту. — Что не бросил. Я думала, сейчас каждый сам за себя.

Я смотрел в потолок, изучая трещины в штукатурке.

— Это не благородство, — ответил я сухо. — Скорее тактика. Пара выживает всегда дольше одиночки.

Она слабо улыбнулась и робко коснулась ладонью моего предплечья. Пальцы были прохладными и дрожали. Она не убрала руку сразу, задержала чуть дольше, чем требовал этикет благодарности. Мои мышцы под её ладонью напряглись сами собой. Даша это почувствовала, и улыбка стала чуть увереннее, теплее.

— Я буду тихой, — пообещала она едва слышно. — Честно. Как мышь.

Я накрыл её руку своей. Не ласково — фиксирующе. Это был жест контроля. Пусть знает, что я здесь главный, и держу ситуацию. Её пальцы в ответ чуть сжались, ища опору.

— Спи, — приказал я. — Моя вахта.

Входная дверь лениво вздрогнула от слабого толчка и затихла. Снизу, с лестницы, донеслось удаляющееся шарканье — кто-то из мёртвых брёл прочь, туда, где всё ещё звенело разбитое стекло моих банок. Я вслушивался в эту вязкую тишину, перебирая в уме завтрашние задачи. Вынос тел. Мусоропровод. Зачистка пролёта. Визит к Охотнику. На словах всё звучало планом, на деле это будет грязь, пот и риск.

Дыхание Даши выровнялось, стало глубоким. Её ладонь всё ещё лежала на моей руке, и это живое тепло медленно, капля за каплей, топило ледяной ком, который я носил в груди последние годы. Я не стал убирать руку. Тело к телу прогоняет страх. А страх это главный враг рассудка. А рассудок мне понадобится утром, когда снова придётся открыть входную дверьи выйти из квартиры.

За дверью подъезда продолжала звучать уродливая симфония смерти. Сейчас я воспринимал её уже не как сиюминутную угрозу, а как бесконечный, давящий фон, с которым нам, похоже, придётся сосуществовать долго, если не до самой нашей смерти. Там царило своё анти-бытие: без причин, без сюжета, без логичной мести — только тупая биомасса, неутомимость и вечный голод. Кто-то из заражённых снаружи то наваливался на металл двери, то оступался, оставляя короткую, вязкую паузу, но следом другой снова проверял наше убежище плечом. У меня в комнате запах пота и запекшейся крови странно перемешивался с ароматом её мыла — чистым, персиковым. И этот контраст бил по сознанию сильнее любого философского трактата.

Даша лежала у стены, плотно подтянув колени, чтобы занимать минимум места. В этой позе она казалось совсем девочкой, намного моложе, чем днём, пока молчала. Но голос — голос всегда выдаёт правду. Сейчас в нём не было ни истерики, ни того ломкого шёпота жертвы. Звучала низкая, упрямая вибрация женщины, которая изо всех сил держит себя в руках, чтобы не вскрикивать от каждого звука в темноте. Она повернула голову, и я увидел, как блеснули влагой её глаза — уставшие плакать. Её пальцы дрогнули под моей ладонью, проверяя контакт, словно спрашивая можно ли пошевелиться, не прогонят ли.

— Тём, — произнесла она тихо, обрезая моё имя с той самовольной лёгкостью, которая в одно мгновение уничтожает дистанцию, не спрашивая разрешения.

Это простое сокращение попало в цель точнее пули. Оно напомнило мне ту старую, нормальную жизнь, где женщина обращается к мужчине просто и по-свойски.

— Спасибо, что не бросил. И спасибо, что не дал мне рассыпаться, когда руки отказали. Я же в ту секунду сама себе не принадлежала, а ты всё равно поднялся и вытащил.

Я чувствовал, как слова роятся у неё в голове и затревают в горле, как ей нужно выговорить этот ком. Перебивать сейчас было бы глупо. Разговор — это уже терапия, и она важнее моего желания контролировать тишину.