Голод

Её ладони легли мне на трапеции. Пальцы начали разминать мышцы уверенно, глубоко, без лишней суеты. Окаменевшая плоть под её руками благодарно отозвалась, податливо размягчаясь, и я поймал себя на том, что дышать стало легче. Вместе с физическим облегчением в голову полезли непрошеные ощущения: тепло живого человека рядом, запах женских волос, забытое ощущение тактильного контакта. Я давно жил без этого, в стерильной пустоте одиночества, и тело реагировало, минуя фильтры рассудка. Усилием воли удерживал взгляд на кухонной двери, прислушиваясь к прихожей, чтобы не позволить себе раствориться в этом всём.

— Ты весь как натянутая струна, — прошептала она мне в затылок. — Даже стоишь так, будто каждую секунду ждёшь удара в спину.

Я промолчал.

— Ты на меня смотришь как на задачу в учебнике, — добавила она с ноткой грусти. — Я поняла, я тоже задача, которую надо решить. Только я ещё и девочка. Слабенькая, паникерша, но живая.

Она произнесла это с такой интонацией, чтобы задеть что-то внутри меня, вызвать резонанс. Я услышал этот призыв, но ответил ровно, не оборачиваясь:

— Здесь у нас сейчас нет мальчиков и девочек. Мальчики и девочки ходили в детский садик, там их и съели воспитатели. Если выжить хотим, нужно быть напарниками. А напарник должен держать себя в руках.

Её пальцы на секунду замерли, словно она обдумывала мои слова, а затем снова продолжили движение, уже мягче, без нажима.

— Поняла, — сказала она смиренно. — Напарник так напарник. Принято.

Она отступила шаг назад и вернулась на свой табурет. Я почувствовал, что стою перед выбором. Я могу продолжать истязать себя тренировкой, либо заканчивать этот раунд и переключаться на подготовку к ночи. Я выбрал второе, ибо дверь за спиной оставалась приоритетной проблемой, а ночь, как известно, любит преподносить сюрпризы именно тогда, когда человек позволяет себе расслабиться.

Вернувшись к столу, я сделал глоток воды — строго дозированный, как и собирался, — и посмотрел на Дашу долгим взглядом. Наверное, получилось тяжело, потому что вроде бы оттаявшая девушка под ним съёжилась.

Я посмотрел на запертую дверь, уловив новый толчок, и сквозь него расслышал короткую, засасывающую паузу, в которой подъезд будто втянул в себя воздух перед долгим выдохом. Это было куда хуже прямого удара, потому что именно в момент передышки воспалённый разум, лишённый всякой опоры, успевает родить самые чудовищные фантазии, а потом отчаянно пытается в них поверить. Желая подтвердить догадки реальностью, я подошёл к прихожей и прижался ухом к холодному дермантину. Снаружи шла глухая возня и доносилось тяжёлое дыхание — две или три твари стояли прямо у порога, а остальная масса шевелилась где-то дальше, разливаясь по лестнице, как грязная вода, ищущая трещины в дамбе. Я не видел их, но слышал с пугающей чёткостью: вот кто-то спотыкается о ступень, вот скользит рука по стене, вот ноготь с отвратительным скрежетом царапает штукатурку, пронзая нервы зубной болью. В этот момент я осознал простую истину. Заражённые останутся здесь до тех пор, пока звуки жизни и запах еды будут просачиваться сквозь входную дверь. А значит, есть только один способ. Необходимо оттеснить их — создать новый, более громкий шум в другом месте, направив их голод в новое русло.

Вернувшись на кухню, я увидел, что Даша сидит теперь иначе — спина стала ровнее, осанка строже. Тонкий ломтик колбасы в её пальцах перестал дрожать, а взгляд, устремлённый в пространство, обрёл осмысленность — и это было не чудо, а простое следствие работы физиологии, накормленной и напоенной. Я поймал себя на чувстве удовлетворения, сродни тому, что испытывает мастер, подкрутивший разболтанную гайку. Система снова заработала, стол перестал качаться. Мне нравилось это ощущение — способность починить хотя бы что-то в разваливающемся мире.

— Даша, сейчас у нас есть одна задача, — произнёс я тихо, но так, чтобы она уловила важность момента. — Её выполнение даст нам жизненно важную минуту тишины, и за эту минуту нужно успеть сделать ещё две вещи.

Она кивнула, мгновенно цепляясь за слово «задача» как за спасательный круг.

— Говори, что задумал, — выдохнула она с готовностью. — Я всё сделаю.

Я открыл дверцу кладовки и извлёк несколько стеклянных банок — тех, что берёг для зимних заготовок. Стекло было чистым, прозрачным, крышки сидели плотно. Поставив их на стол, я достал коробку с отцовскими мелочами и высыпал на клеёнку горсть разнокалиберных гаек и болтов, тут же накрыв их ладонью, чтобы металл не звякнул, выдав наше присутствие. Затем, поймав её взгляд, я начал инструктаж, проговаривая каждое слово медленно и весомо, чтобы алгоритм действий впечатался в её мышечную память.

— Насыпаешь сюда железо, так чтобы не звякнуло, — я кивнул на пустую банку. — Закручиваешь крышку до упора, чтобы не сорвало при ударе. Делаешь четыре таких «гранаты». Говоришь только шёпотом и только при крайней нужде. Двигаешься так, будто у тебя на макушке стоит хрустальный стакан с водой, и ты несёшь его через минное поле.

Даша поднялась и взяла банку обеими руками, словно священный сосуд. Она подошла ближе к столу, наклонилась за горстью гаек, и в этот момент вырез её белой майки натянулся, очертив форму груди. Взгляд мой предательски скользнул в вырез, ведомый инстинктом, но я успел перехватить его и вернуть на её руки. Пальцы у неё были тонкие, ухоженные, и в их движениях уже не было той жалкой беспомощности, что сквозила в прихожей. Она прикрыла горлышко банки ладонью, создавая глушитель, и начала опускать гайки по одной, контролируя каждый звук. Железо рвалось звенеть, но она душила этот звон в зародыше, внутри стеклянной тюрьмы. Заполнив ёмкость, она закрутила крышку и поставила банку на стол с такой осторожностью, что та даже не стукнула о клеёнку. Подняв глаза, она посмотрела на меня, ожидая оценки, словно прилежная ученица на уроке труда.

— Нормально, — скупо похвалил я. — Продолжай в том же духе.

Она кивнула и принялась за вторую. Работала теперь быстрее, увереннее, но по-прежнему филигранно тихо. Я стоял сбоку, превратившись в слух. За дверью всё так же тёк мутный звуковой фон: хриплое дыхание, шорохи одежды о стены, и в этом шуме уже прорезались нотки звериной злобы — твари не понимали, почему добыча, так дразняще пахнущая кровью, вдруг оказалась отрезана непреодолимым металлом.