Голод

Вес лёг на ладонь правильно. Кисть сразу поняла баланс. Он не тянул руку вниз и не требовал лишнего напряжения. Это был инструмент, и это ощущалось с первого касания. Я медленно провёл пальцами по рукояти, почувствовал шероховатость, липкую от старой пропитки, и поймал себя на мысли, что держу чужую память в ладонях.

Если придётся бить, я хотя бы смогу ударить по месту. Я смогу не промахнуться из-за паники с первого взмаха. Я смогу держать металл так, чтобы он работал, а не мешал.

Я постоял, привыкая к этому ощущению, и внутри поднялась злость. Она была простой и грубой. Она поднималась откуда-то из живота, там, где живёт голод и страх, и пыталась зацепиться за любую цель. У неё не было конкретного адресата. Она цеплялась за саму реальность, за её нелепость, за то, что меня поставили в эту комнату и оставили с вопросом, на который раньше отвечали родители, полиция, врачи, структуры.

Я услышал свой голос, потому что молчать стало тяжело.

— Ну что, Артём, — сказал я себе. — Хотел перемен. Думал, что готов к приключениям. Вот тебе перемены. Держи.

Слова прозвучали горько и устало. Я действительно мечтал о другой жизни. Я думал о новой работе, о переезде, о тренировках, о походе по Алтаю, о любом движении, которое вытянет меня из рутины. Теперь движение пришло само. Оно пришло чужими шагами во дворе, заголовками на экране, молчанием в телефоне.

Я вернул ледоруб на место. Рано. Взять его с собой означало выйти. Выйти означало сделать выбор, который нельзя будет отмотать назад. Я держался на отсрочке. Я жил отложенными решениями, как живут обещанием, которое сами себе дают, чтобы пережить ещё один день.

Я вернулся к компьютеру и открыл поиск. Связь ещё держалась. Я использовал это время жадно, словно сеть была водой, которая может закончиться в любой момент. Я скачивал всё подряд. Первая помощь. Укрепление дверей. Экономия воды. Баррикады. Я читал, морщился, пролистывал сомнительные советы, но сохранял даже странные идеи. В голове не было лишнего места, зато была потребность собрать хоть какой-то набор вариантов, потому что пустота вариантов пугала сильнее любого текста.

Потом я достал бумажную карту района. Она лежала у меня давно, купленная «на всякий случай», который в обычной жизни так и не наступал. Я разложил её на столе, прижал угол банкой и водил пальцем по знакомым кварталам. Магазины. Больницы. Метро. Пожарные части. Я искал не героический маршрут, а точку, где можно пережить первый шаг.

Палец упёрся в гаражи.

Во дворе, через дорогу, тянулся ряд старых боксов. Они были чужими, но ключ от общей калитки у меня имелся. Его дали ещё родителям, когда в доме собирали ключи «на всех». Я тогда бросил его в ящик и забыл. Он лежал среди чеков, ручек и прочей мелочи.

Сейчас я вспомнил про этот ключ и вспомнил другое. Я видел, как соседи таскали в гаражи ящики. Я слышал разговоры про банки и закрутки. Я знал, что там часто хранят запас, потому что людям спокойнее, когда у них есть лишняя еда в коробке и лишний инструмент на полке. Это было частью нашей бытовой привычки, которую раньше называли перестраховкой. Теперь это выглядело шансом.

Во рту выступила слюна, и меня это разозлило. Организм уже начал радоваться, хотя я ещё даже не поднял ключ, ещё не открыл дверь, ещё не сделал шаг на лестницу. Он работал впереди меня.

Я заставил себя выдохнуть и задержал дыхание на пару секунд, чтобы сбить дрожь в руках. Голод оставался сигналом, но голод не должен был вести меня, как поводок.

Поход к гаражам означал, что надо выйти на улицу. Это риск. Риск это запах, звук, движение...

И всё равно это был шанс.

Я посмотрел на свои руки. Из-за слабости они стали как будто мягче, мышцы, за четыре года бездействия — ленивее. Я сжал кулак и почувствовал, как натягиваются сухожилия.

— Ты занимался, — сказал я себе. — Ты умеешь держать удар. Ты умеешь бить прямо. Пора возвращать форму. Хватит отсиживаться. Вспомни, кто ты. Ты же хочешь жить? Глупо будет остаться в живых и умереть просто от голода.

Выдохнул.

Мысли становились четче. Тело становилось слабее, но в то же время сила воли набирала контроль. Ослабевает тело — усилятся сила духа. В какой-то момент я почувствовал себя Шаолиньским монахом, который почти не ест, но в то же время сильнее любого сытого. Голод сказывается на чистоте и ясности мысли, пока он не переступает грань, и вокруг все начинает сливаться в единое месиво, от которого кружится голова. Моя задача была не допустить этого шага за границу.

Организм работал в стрессовом режиме. До предела еще было несколько дней. Надежа отпустила. Никто не придет. Пора действовать самому. Неопытно, наугад, используя лишь теорию, но действовать.

Я подошёл к двери и коснулся ручки. Холод металла прошёл в пальцы. Я не открыл. Пока рано. Я просто представил, что окажется за порогом, и от этого представления спина стала жёсткой.

— Завтра, — произнёс я тихо. — Завтра выйду и, для начала, просто посмотрю, как там. Привыкнут глаза — привыкнет и тело.

Слово «завтра» контролировало меня лучше любого плана. Раньше это слово означало учёбу, спорт, уборку, жизнь. Раньше оно проигрывало дивану и привычке тянуть. Сейчас оно превращалось в тонкую палку, на которую я опирался, чтобы не упасть.

Я вернулся к окну, приоткрыл край газеты и посмотрел вниз.

Они бродили по двору. Их было видно кусками, между машинами, возле детской площадки, у подъездов. Они двигались медленно и упрямо, как будто им дали простую задачу и отняли всё остальное. Они не бежали и никуда не спешили. Они просто заполняли пространство.

Шорохи тянулись снизу. Дом отзывался скрипом, будто в его костях кто-то ходит и проверяет каждую перекладину. Где-то стукнула железная дверь, и эхо прокатилось по лестничным пролётам, как удар по пустой бочке.

Под шкафом снова шуршала мышь. Она стала частью квартиры, частью нового порядка. Пока я здесь, у неё есть сожитель и крошки. Пока я здесь, она хозяйничает в углах.

Я закрыл газету и сел на пол, прислонившись к стене. Холод бетона прошёл через одежду и упёрся в позвоночник. Я принял его, потому что холод держал тело в реальности, не давал расползтись в пустоту.

— Значит, гаражи.

Я начал думать. Чем больше подумаю, тем подготовленнее буду. Лучше прожить все ситуации в воображении, чем столкнуться с чем-то неизвестным в реальности, а там у меня только одна жизнь, один шанс на ошибку.