Страница 76 из 80
— Видите ли, мы с вами по-разному любим свою страну, — произнесла Штебе. — Я мечтаю, чтобы немцы жили свободно и без страха перед тайной полицией или партией фюрера. Чтобы Германия дружила и сотрудничала с другими странами, а не воевала с ними, пытаясь отгрызть кусок территории. Чтобы молодые немцы писали стихи, сочиняли музыку, рисовали картины, строили карьеры, а не умирали на полях сражений. Чтобы юные мальчишки из гитлерюгенда гоняли в футбол и влюблялись, даря девочкам свои первые цветы, а не маршировали строем, крича во весь голос: «Хайль Гитлер!» И я верю, что моя смерть хоть чуточку приблизит это счастливое время, она не будет напрасной. А вот вас мне искренне жаль, герр Хабеккер.
При этих словах безмятежное лицо следователя приняло хмурое выражение.
— …не обижайтесь, но я вижу в ваших глазах беспокойство, — продолжала Ильзе. Она обратила внимание, что стоящий рядом вахтман слушал ее с неподдельным интересом. — Потом это беспокойство сменит тревога. И совсем скоро — страх. Дикий неприкрытый страх, который будет вас преследовать до конца жизни. Снимайте ваши погоны и бегите, пока не поздно.
— Вы сошли с ума, Штебе, — нервно хохотнул следователь.
— Увы, я совершенно нормальная. А вот Гитлер всех вас заразил своим бешенством.
В зал в сопровождении еще одного охранника и тюремного доктора вошел прокурор Редер. Равнодушно глянув в сторону Ильзе, он расположился за столом.
— Прощайте, — процедил Хабеккер. — Пусть теперь с вашими мечтами разбирается Господь.
— Прощайте, — прошептала Ильзе, и тот отошел в тень, слившись с темнотой.
Тем временем Редер открыл бумажную папку, вытащив наружу какой-то документ. Пробежав по нему глазами, он снова посмотрел на Ильзе, затем кивнул вахтману, и тот толкнул ее в направлении стола. Костыля у Штебе уже не было, и эти два метра, пока она, подволакивая раздувшуюся ногу, ковыляла к столу, отняли у нее последние силы. Боль была такой оглушающей, что она едва не потеряла сознание.
— Ильзе Штебе, — размеренным и привычным голосом начал военный прокурор. — Решением Главного Имперского суда вы приговорены к смертной казни, которая будет проведена путем отсечения головы. Приговор обжалованию не подлежит. Вам все понятно?
— Все, господин прокурор.
Выждав небольшую паузу, Редер спросил:
— Может, желаете сигарету?
Искусанные в кровь губы Ильзе тронула снисходительная улыбка:
— Я не курю.
Сидящий рядом с прокурором доктор зевнул и посмотрел на часы.
— Облеченный властью, данной мне фюрером, партией и германским народом, приказываю привести приговор в исполнение, — отчеканил Редер. Каждое произнесенное им слово напоминало гвозди, вколачиваемые в крышку гроба. — Палач, приступайте!
В горле Ильзе застыл комок, который никак не желал проскальзывать вниз. Словно в замедленной съемке она смотрела, как чья-то рука в белой перчатке отодвинула черный занавес, выставляя на обозрение гильотину. Жуткое орудие казни, добравшееся до девятнадцатого века… Взор приговоренной женщины помимо собственной воли устремился на тяжелый нож с косым лезвием, который замер на верхней раме устройства.
«Еще пару минут, и он опустится на мою шею».
Всеобъемлющий страх сковал все тело Ильзе, и только усилием воли она держала себя в руках.
Будто из ниоткуда материализовались две сухопарые фигуры — палач и его помощник. На первом были цилиндр и долгополый черный редингот, с которым странно контрастировали белые перчатки. Ассистент палача был облачен в темный траурный костюм, его тонко сжатые губы напоминали бескровный разрез.
Молча, словно призраки, они приблизились к Штебе и потащили ее к гильотине. Ильзе не сопротивлялась. Странно, но как только ее подхватили эти крепкие руки в белых перчатках, ком в горле мгновенно растворился. И — небывалое дело! — боль в ноге тоже утихла.
Пока помощник укладывал ее на скамейку, палач проверял рычажный механизм, который отпускал защелку, удерживающую нож.
— Знаешь, в летописях говорилось, что корзину для головы часто меняли, — внезапно сообщил ассистент, закрепляя шею Ильзе двумя досками с выемками. Она смотрела на него ничего не выражающим взглядом. — Мол, отрезанная голова еще несколько секунд сохраняет активность и даже способна прогрызть дыру в корзине, — продолжал нашептывать помощник палача. Когда с досками было закончено, он начал пристегивать запястья и щиколотки Штебе кожаными ремнями. — Поэтому скоро корзины стали делать из железа…
— Пусть Господь спасет ваши души, — чуть слышно промолвила Ильзе, и тот плотоядно улыбнулся:
— Это еще не все. Однажды…
— Замолчи, — велел палач, и тот сразу затих.
Ильзе закрыла глаза.
Время тянулось изнуряюще медленно, и она молилась.
Когда молитвы закончились, перед ее глазами снова возник образ моста. Бесконечно длинного моста, размером в тридцать один год… Вся ее жизнь — мост, который она наконец прошла.
Прошла с достоинством, а огонь, дым и прочие неурядицы остались далеко позади.
Воображение Ильзе рисовало ей чудесную картину — ее ноги в полном порядке, и она бежит по траве, мокрой от утренней росы. Она смеется от счастья. Впереди Карл, он улыбается, распахнув объятия, чтобы крепко обнять Ильзе…
Визжащий звук оборвал этот незабываемый образ, и перед глазами Альты вдруг все стало ослепительно-белым…
Некоторое время после этого царила звенящая тишина, был слышен только тихий шелест — это палач с помощью веревки поднимал пятидесятикилограммовый нож обратно наверх.
Откашлявшись, Редер поднялся из-за стола.
— Приговор приведен в исполнение, — громогласным голосом объявил он и вскинул руку. — Хайль Гитлер!
Тюремный врач безразлично взглянул на обезглавленное тело Ильзе и снова зевнул:
— Она мертва. Можно было и не звать меня для констатации факта смерти. Если повешенный вдруг и правда мог прийти в себя, когда его вынимали из петли, то я ни разу не видел, чтобы безголовый вдруг поднялся со скамьи…
Он хотел добавить что-то еще, но Редер пресек дальнейшие рассуждения:
— Правила для всех едины.
Врач вылез из-за стола, заметив:
— Как она вообще могла ходить с такой ногой?
Палач снова задвинул штору, его ассистент в это время снимал ремни с еще теплого тела Ильзе.
— Следующий — Рудольф фон Шелия! — объявил Редер, и палач шагнул к одной из кабинок, где для бывшего дипломата была приготовлена виселица.