Защитить и полюбить

– Ну, кому Гера, кому, просто, Барский. Так где? – я показываю на дверь в зал. Девушка раздевается, разувается и проходит в квартиру.

– Барский, подъем! – громко на всю квартиру кричит некая Маша. И заходит в кухню помыть руки.

– Святые двенадцать апостолов, ты что здесь делаешь? – искренне удивляется Гера пытаясь прогнать сон, когда она проходит в зал. Но, хоть, девушка знакомая.

– Я пришла, Барский, тебя на ноги поставить, – поясняет она и раскрывает свой медицинский чемоданчик.

– Не надо меня никуда ставить, я уже стою, – поднимается Гера в сидячее положение и хватается за голову.

– Вот, что бывает, Барский, если накануне надраться в дым, – она обратно его укладывает, тот еще сопротивляется.

– Да, я сейчас Серёге позвоню, он тебя быстро локализует отсюда, – возмущается Гера. Возможно, Маша это жена Серёжи. Иных предположений у меня нет.

– Я скальпелем пользуюсь быстрее, чем ты телефоном, не надо никуда звонить, – отрезвляет его Маша. Интересная девушка. По возрасту, наверное, как я.

– Карин, есть стул со спинкой? – спрашивает меня.

– Есть.

– Неси, – я иду на кухню за стулом, а возвращаюсь уже когда Барский борется за свой джемпер, который нужно снять, чтобы сделать капельницу.

– Герман Сергеич, не выеживайся. Я к тебе с добром. После капельницы почувствуешь себя другим человеком. – Карина, повлияй, пожалуйста, – это она уже мне.

– Гер, надо снять, – присаживаюсь на край дивана. – А то разрежем тебе рукав тактическими ножницами, а мне так нравится этот джемпер, – ему стыдно смотреть мне в глаза, но он смотрит и молча тянется снять.

– Отвернись, – бросает Маше.

– Ой, Барский, чего я там не видела?! – морщится она. – Я в военном госпитале столько проработала, что видела и красивых, как богов, и тощих как жердь, и с полным комплектом конечностей и с частичным. Чем в этот раз пополнишь мою коллекцию ты? – она так обыденно об этом говорит и с такой иронией, что я сама улыбаюсь ее словам. Она замечает и сама мне улыбается. Барский немного раскрепощается от ее слов и снимает свой джемпер, который я сразу забираю у него из рук. – Вау, Герман! Красив, как звезда Голливуда!

– Я сейчас Серёге все расскажу! – хмурится Гера. Точно жена Серёжи.

– Сам же и получишь за это! – спокойно сообщает она и собирает конструкцию капельницы. – Мой муж в курсе, что меня, кроме него, никто не возбуждает, – улыбается ему короткой улыбочкой.

А я прыскаю от смеха. Вообще, у них интересный тандем. Такое ощущение, что Герман ее побаивается, поэтому так нетипично и неуверенно себя ведет. А Маша такая открытая и веселая, что несмотря на все это, воспринимает его глупости положительно.

Маша вешает капельницу на высокую спинку стула, прокалывает вену Герману с его сопровождающим «Ай!» и гладит его по волосам в знак поддержки. А я смеюсь. Он вроде, взрослый, а ведет себя сейчас, как ребенок, а Маша как современная мать, его и в порядок привела и люлей раздала.

– Гер, я приду, иглу сама извлеку. Ты не влезай, – делает ему наставление и выходит, подталкивая меня тоже к выходу из комнаты.

Гера ничего не отвечает. Закрывает глаза и прячется под одеялом. Мы с моей новой знакомой проходим на кухню.

– Чай или кофе с блинчиками будешь?

– Я чай. Не объем твоего медведя?

– Не объешь. Ему сейчас только супчик подойдет.

– И то верно, – присаживается на стул и замечает Барсика у своих ног. – Привет, котик, – гладит Маша этот трактор, а он уже на все готов, лижется. Понравилась ему, значит.

Я ставлю блинчики и разливаю по чашкам чай.

– Ты плохо не подумай. Я бы не приехала, не попроси меня Серёжа. Сказал, что Барскому нужно побыстрее вернуться в реальность и нужна моя помощь. Я хирург в столичном госпитале, но вот сейчас под Новый год обстоятельства вынудили нас оказаться здесь, – улыбается.

– Да я наоборот, положительно. Непривычно видеть сурового Германа на людях жесткого, а с тобой, будто, подростка, – улыбаюсь в ответ.

– Да все они, когда болеют, уже совсем не суровые. Дети, – машет рукой. – Вкусные блинчики, Карина, – хвалит меня хирург столичного госпиталя.

Минут через двадцать наших щебетаний на кухне, мы слышим, как Барский закрывается в ванной и включает душ.

– Вот же, и не позовет никогда, – причитает Маша и идет в зал проверить капельницу, я за ней. Я вижу, лекарства в пакете нет. – Он ее на полную катушку раскрутил, что ли, дурень? – зная Барского, мог раскрутить.

Мы дожидаемся его из ванной, он возвращается, как ни странно, в зал. Замотан в полотенце на бедрах и резко останавливается, когда видит нас двоих.

– Приляг, красавчик, – хлопает ладошкой по дивану Маша.

– Чернышова, че еще? – морщится Гера.

– Давай-давай, Барский. Если у тебя ума нет, так и быть, поделюсь своим, – спокойно дожидается она. – Ложись головой на другую сторону, – Герман ложится, глубоко вздыхая. – Давай, Гер. Один раз объясняю, – она снова ставит капельницу и прокалывает вену на другой руке. – Если раскрутил подачу капельницы больше, чем установил врач, жди беды. Отек мозга, отек легких, рванет давление и здрасьте гипертонический криз. Хорошо, что ты оказался нетерпеливым, выдернул иглу и пошел плескаться в душик. Инфузионный пакет порвал, когда капельницу дергал, все затекло под диван. Теперь после того, как в себя придешь, будешь пол дня с тряпкой скакать. Все! Ум включаем! У тебя он есть! Пользуйся! Надеюсь, в этот раз контролировать не надо? – строго говорит с ним.

– Не надо, – грубо отвечает ей.

Маша вздыхает и взглядом показывает мне, чтобы шла на выход. Мы возвращаемся на кухню.

– Сложно ему быть немощным, – пытаюсь оправдать Геру в глазах Маши. Мы продолжаем свое чаепитие.

– Кто ж его просил пить горючее, как воду?

– Да, я его вывела из себя вчера.

– Ну, ты еще чувство вины в чай добавь, – недовольничает Маша при его защите. – Вывела, значит, он тебя вынудил, – улыбается. Я тоже улыбаюсь. Она не злится на Барского, но она уже на моей стороне даже не зная, что я умолчала о ребенке.

– Я нашу дочь пять лет скрывала, – выкладываю я. Маша смотрит на меня внимательно.

– Ну, не без причин же, – снова оправдывает меня.

– По твоим словам, так я святая, а он балбес, – тихо смеюсь я, ставя чашку на стол, иначе разолью.

– Скорее всего, так и есть. Это я про второе. А ты святая! Это аксиома, – с улыбкой поддерживает меня.

– Не знаю, что бы я с собой сделала, окажись я на его месте, – вздыхаю я.