Страница 97 из 164
Глава 25
- Какая хорошая песня, — задумчиво произнесла Татьяна, — Автор, видимо, романтик. А женщин-то как хорошо знает. Каков мужчина…
- Тань, ты чего? – смешно опешил Ковалев, — Тань… Я это… Я ревновать начинаю!
- К кому, Артур? – пожала плечами жена, — Где ты видишь этого мужчину?
- Ну, я… Гипотетически, так сказать…
- Ага. Скажи еще – превентивно, — усмехнулась Татьяна.
- Ну что, гости дорогие… — начала было мать Сергея.
- Не пора ли вам домой? – спросил, продолжив фразу, Борис.
— Вот еще! – фыркнула хозяйка, — Я хотела сказать, не пора ли подавать мясо в горшочках?
- Мясо в горшочках? Как я приятно удивлен, — потер руки Артур, но сразу же завопил:
- Борька, сволочь! Эта моя тарелка!
- Тебе сейчас другую принесут. И вообще… Ты глухой, Артур? Сказано же: мясо – в горшочках, зачем тебе тарелка? – пробубнил с полным ртом «тесть».
- Так на тарелке еще картошка оставалась! Я же последнюю забрал… В смысле: попросил… — растерянно смотрел на приятеля и на то, как поедается его картошка, Ковалев.
— Вот! – поднял вилку Борис, — Ты нагло, бесцеремонно, пользуясь слабостью и добротой Клавы, выклянчил себе последнюю порцию, оставив других без этого чудесного блюда.
Засмеялся Васильев-старший:
- Как ты, Боря, сказал: нагло, бесцеремонно… Скажи еще: вероломно, без объявления войны.
- А так и было, Коля! Так и было, — «тесть» продолжал доедать украденное блюдо.
- Сережа! Пойдем, поможешь мне, — распорядилась мать.
Когда они зашли на кухню, она снова включила духовку:
- Не пересушим, как считаешь? – спросила у Сергея.
- Да не должны, — пожал плечами тот, — В крайнем случае подсушим сыр сверху. Но внутри-то все должно остаться сочным.
Задумчиво наматывая на палец выбившийся у виска локон, женщина смотрела на сына.
- Мам… Ты чего?
- Да вот не знаю я… Какой-то ты… Сереж… А ты не перебарщиваешь?
- С чем? – удивился он.
- С чем, с чем… Если бы я сама могла понять. Какой-то ты… развесистый стал, раскованный. Прямо душа компании. А песни… Это же… Просто слушать невозможно. Нет, женщинам-то нравится, тут не поспоришь…
- А тебе? Тебе не нравятся эти песни?
- И мне, Сережка, нравятся – кивнула она, — Но ведь здесь другое. Их поешь ты… А это уже совсем неправильно.
- Мама… Не могла бы ты выражаться яснее.
- Могла бы. Наверное. Но почему-то не могу. Если бы ты не был моим сыном… Да, как было бы проще. Но ведь…
Не зная, как выйти из этой ситуации, Васильев решил подурачиться: какой с дурака спрос? Дурак – он и есть дурак! Подпустив хрипотцы в голос, он шагнул к матери, приобнял ее за талию и, глядя в глаза, негромко спросил:
- Красавица! Разве ж я тебе не нравлюсь?
Вопреки его ожиданиям, женщина не оттолкнула его, не возмутилась, не залепила оплеуху, а сама обвила его руками за пояс:
- В том-то и дело, Сережа… В том-то и дело! – потом вгляделась в парня и буквально простонала:
- Да еще и глаза эти… Бесовские. Прямо с ума сводят!
Чуть наклонив голову, Серега поцеловал ее в уголок рта. Слегка, совсем неощутимо. Разрядил ситуацию батя, уже из коридора спросив:
- Серьга! Помощь нужна?
Женщина и ее сын прыснули друг от друга в стороны, как зайцы.
- Да, батя. Не помешала бы… Мы с мамой хотим все горшки на поднос составить, чтобы сразу все унести. А они, зараза, нелегкие. Да и горячие же!
С помощью полотенца Сергей принялся метать упомянутую посуду из духовки на поднос.
- Ух ты! А запах-то какой? – вдохнул аромат отец, и, понизив голос, предложил, — Серега! А давай здесь по горшку съедим, а? А там, в зале, скажем, что не хватило, что, мол, поделить надо.
Возмутилась мать:
- Нет, ну, поглядите на них! Коль… Ты чего? И этого еще подбиваешь. Несите все в зал.
- Только бать, осторожно. Как бы нам их не перевернуть. Прикинь: сколько вкуснятины на полу окажется?
Отец цыкнул зубом:
- А чего… У нас полы чистые. Можно было бы с пола в кастрюлю все собрать, а когда гости уйдут…
Мать рявкнула:
- Да несите вы, в конце-то концов.
Посмеиваясь, они притащили поднос в зал.
- Так… Гости! Осторожнее: там, под сырной корочкой должно быть очень горячо, — предупредила хозяйка.
- Да мы уж как-нибудь… — пробормотал Ковалев, ножом и вилкой колупая расплавившийся и вновь затвердевший в корку сыр, — Ах ты ж…
Пар вырвался из заточения и чуть было не ошпарил торопыге физиономию.
- Так-так-так… М-м-м… А запах?! Запах-то… Борька! Признайся – ты же уже обожрался, да? – Артур плотоядно поглядывал на приятеля, точнее – на горшочек перед тем.
- Ничего я не обожрался. Я еще только начинаю насыщаться. И ты это… Давай-ка на чужое рот не разевай! – отвечал «тесть», а вилка и нож в его руках свидетельствовали, что за свое он намерен драться.
- То есть, ты можешь воровать у меня картошку, а как я спросил у тебя… Так сразу и нет?! – обиделся Артур.
- Именно так, Артурчик. Именно так, — не очень внятно по причине горячей пищи, отвечал Борис.
— Вот всегда вы так, Боря. А потом делаете большие глаза и высокие брови, вопрошая: а нас-то за шо? – покачал головой Ковалев.
- Шо я слышу? – «тесть» выпрямил спину, поднял голову, казалось, что даже шея у него вытянулась, — Мине не послышалось? Рыта, ты слышала – тут шо-та было за антисемитизм?
- Тебе послышалось! – засмеялась Рита.
- Да? То есть, ты намерена покрывать этого гоя, этого прощелыгу Ковалева? Ой вей! Ой, держите мине семеро! Рыта… Я таки опасаюсь, что ты имеешь до него чувства.
- Успокойся, Отелло! – несильно шлепнула мужа по плечу женщина, — Чувства? А чего? Артур вон какой красавчик: высокий, черноволосый, кучерявый. Поет хорошо. А ты, Бора, даже бруки пошить не умеешь, не говоря уж о польтах.
- Сирожа… — обратился грустно Борис к парню, — Сирожа, куда кат
и
тся мир. Этот поц, этот Ковалев… И эта неверная жидовка… А ведь оба — члены партии, представляешь?
- Так, может, в партком на них? Жалобу? – посмеиваясь, предложил Сергей.
- В партком? Я бы не преминул так и сделать, но в ихних парткомах кто сидит? У нас в Управлении там верховодит некий Сторжниченко, а это ж хохол, каких мало. В торговле же окопался Брухес, хотя он сейчас и Вильчиков, но мы-то знаем, что он самый что ни на есть – Брухес. И кому прикажешь подавать цею цыдульку? Жалобу, то есть.
- Так Брухесу же! Неужто он…