Упал намоченный

«В принципе, понятно, отчего парень получился… Может и не совсем уж красив, но очень недурен собой. Мамаша у Сереги – красавица, это точно. Даже ее сорок пять пока эту красоту не испортили. Батя… Батя тоже – гроза всех баб. Типаж такой… То ли Ивашов, который актер. Помнится, белогвардейца еще играл, то ли Любшин из «Щита и меча». Но такой вот красивый зрелый мужик!».

Та волна чувств и эмоций, которая накрыла Плехова в первый момент встречи, она была явно от Васильева-младшего. Но сейчас Плехов особых родственных чувств к этим людям не испытывал, не чувствовал он в себе сыновьей любви. Симпатия к этому мужчине – да, есть такое. Что-то доброе и… Отчего-то хочется подружиться с этим мужиком, серьезным, опытным и грамотным руководителем, но в то же время и умным человеком с чувством юмора.

«А ведь Васильев-старший явно любит младшего сына. И не нужно этого портить. Ничем не нужно. Постараться соответствовать его ожиданиям, стать другом. М-да… Планы какие-то, прямо как по Дейлу Карнеги. Ладно, здесь как раз-таки умственные рассуждения могут только испортить, здесь нужно постараться сердцем… Или душой. Х-м-м… Иногда воплотить в слова мысли и чаяния бывает сложно. В общем, будем жить!».

А вот мать Сереги внушала Плехову нешуточные опасения. Ну, во-первых, видя перед собой такую шикарную женщину, Евгений всеми силами давил в себе те ростки, которые вдруг начали проклевываться. Это… Это вообще уже за всякой гранью. Это точно совершенно не нужно!

«Хотя… История, как говорят, знавала такие сюжеты. Да-да, Эдипов комплекс называется. Но мы же не древние греки, на хрена нам такое? Нам такое не надь. Вот и будем… Впрочем, уеду в Кировск и глаз сюда казать не буду: чем не выход?».

Во-вторых, при всей своей красоте и несомненном уме, мамаша явно привыкла повелевать. Именно – повелевать, самое точное определение.

«Царица Савская, чтоб ее… Екатерина Вторая, ага! Хотя не Екатерина, та была при всей своей монархичности и самодержавности, бабенкой веселой. В некотором роде. А здесь – другое. Х-м-м… А ты уверен, что другое? Что я могу знать о жизни родителей Васильева? Ничего. И сам Серега ничего такого в памяти не имеет. Да если бы и имел – претили бы ему такие знания, точно! У любого человека есть некие табу на знания некоторых сторон жизни родителей, это – нормально. Да и не интересно мне это!».

Васильев-Плехов разозлился на самого себя, как будто ненароком подглядел что-то, что и видеть-то не следует. Не следует, однако мерзкий червячок любопытства все равно шевелился где-то внутри. Что-то сродни вуайеризму: знаешь, что неправильно, гадко, но – все равно тянет. И даже если пересилишь себя, то мысли все равно: нет-нет да случаются.

«Тьфу ты, черт! Нет, уезжать отсюда надо. Вот – надо и все тут! У меня же во снах этих уже некоторая фишечка сформировалась: была масса подруг существенно старше моих героев, и это наложило, тык-скыть… Блядь! Настоящим мильффакером стал, мать твою! Мамаша Стифлера, мамаша Стифлера… Извращенец, мать твою за ногу!».

В голове Васильева всплыла вдруг – откуда ни возьмись – песня:

- Уеду срочно я из этих мест…

- Серега! Ты меня слышишь? – вдруг донеслось как будто из сна, — Ты чего окосел, что ли?

Васильев с силой помотал головой, отгоняя все мороки и дурные мысли:

- Да нет, батя, просто задумался.

Отец хмыкнул:

- И о чем же?

«Ага, так я тебе и рассказал!».

- Да вот… Знаешь, как бывает… Как будто во сне. Ведь я вчера еще стоял на нашем батальонном плацу, в шкуре этой милицейской. Замполита нашего слушал, который распинался, напутствуя нас. И все казалось таким привычным… Знаешь, я ведь дембеля этого даже боялся. Да, боялся – в глубине души. Бывает же – ждешь всеми силами, желаешь этого, а – боишься! Боишься потерять все это: привычное, пусть и неказистое, которое надоело до чертиков. Да-а-а… Боишься. Мне парень в техникуме… У нас были там дембеля. Так вот… Парень тот мне посоветовал: заставь себя вникнуть в службу, врасти в эту шкуру, понять, что другой жизни у тебя нет. Нет, не на два года, а как будто – на всю жизнь. И тогда служить станет легче, будто просто живешь. Без натуги и раздражения, не считая дни до дембеля. Я смог. А сейчас… Как змея кожу меняет. Мы же не знаем, может, ей больно в этот момент. Так вот и мне: непривычно, неудобно, как будто новая шкурка тонкая, нежная, очень чувствительная. И каждое касание… Нет, не знаю, как объяснить.

Васильев-старший слушал сумбурную речь сына очень внимательно, даже про сигарету в руке позабыв.

- А знаешь, Серега… Ничего объяснять и не надо. Ты уже все объяснил, я – понял. И вот еще… Ты, Серега, повзрослел, это точно. Взрослым мужиком стал. Молодым – да, но взрослым. Я… Я рад этому. А шкурка эта… Она быстро потеряет излишнюю чувствительность, станет прочной, даже покроется мозолями и шрамами. Это – нормально, так всегда бывает. Только не хотелось бы, чтобы эта шкурка у тебя совсем уж задубела, коростой покрылась. Иногда надо чувствовать, вот что я тебе скажу, сын.

Закурили снова. В молчании. А зачем что-то говорить? Иногда надо помолчать.

- Ну что, пойдем чай пить, а то мать уже заждалась.

- Погоди, батя… Сейчас. Пойдем-ка, покажу тебе кое-что.

Они прошли по лоджии в спальню. Васильев-младший, торопясь, чтобы не передумать, открыл чемодан, нашел в кармашке коробочку с медалью и удостоверением:

— Вот, батя… Это государственная награда. Не захотел таиться от тебя. Сначала не хотел рассказывать… Да и подписку давал. Но сейчас – вот! Только не спрашивай – за что она. Потом как-нибудь расскажу, хорошо?

Васильев-старший машинально кивнул, внимательно разглядывая медаль, прочитал удостоверение:

- Так шрам – оттуда?

- Ну… — кивнул сын.

- А говорил – ветка, сучок, наткнулся… Ладно. Потом поговорим, как надумаешь. А пока – пошли пить чай.

Впервые за долгие годы Сергей спал на своей тахте. Если быть точным, его был диван, на тахте спал брат, но сейчас брат был далеко, а на тахте спать все-таки удобнее. Да и не спал Серега. За столом вроде бы уже начинал клевать носом, а стоило лишь лечь – сон как рукой сняло. Ворочался, ворочался… В башке какой-то сущий сумбур.

«Бредятина какая-то, прости господи!».