За печатью Небес

В правом нижнем углу карты Мин увидел искусно выписанную розу ветров. Тонкая золотая стрелка пересекала круг под углом в сорок пять градусов. На ее кончике он разглядел крошечный двойной штрих, загнутый влево.

Мин замер, задержав дыхание.

Он сунул руку в кольцо, выхватил сложенную отцовскую карту и развернул ее рядом со сланцевым постаментом.

Каждый штрих совпадал. Мастер так же нажимал на кисть и наклонял линии. Даже хвостик стрелки обрывался коротким движением, словно человек берег каждый взмах кисти.

Отец был здесь.

Лу Вана считали погибшим во Внешних Землях, а он ходил по этому самому нефритовому полу.

Мин стоял неподвижно, разглядывая следы отцовской руки, потом медленно и бережно коснулся застывшей на камне туши.

Две догадки сменяли друг друга в голове, и обе казались безумными. Либо Лу Ван в одиночку пробился сквозь ужасы Небесного Разлома, спустился на самое Дно и сумел найти дорогу назад… Либо отец вовсе не был простым беглецом: он шел по следам древних задолго до того, как его сын впервые взял в руки кисть.

Мин сжал кулак. После этой находки он твердо решил добраться до отца, сколько бы сил ни пришлось на это потратить.

— Я найду тебя, отец, — тихо пообещал юноша тишине мертвого архива. — Где бы ты ни был.

Глава 15

Клякса

Му Кай швырнул на прилавок желтоватый листок.

— Десять серебряных монет за эту дрянь? Ты держишь меня за круглого дурака, торговец?

— Господин Му, клянусь светом предков! — бойкий продавец в лисьей шапке испуганно прижал ладони к груди. — Сам Лу Мин чертил его перед тем, как ступить за Врата! Защитный знак третьей ступени, отгоняет злых духов и держит удар копыт горного буйвола! Лично выкупил у раненого воина из свиты клана Шао!

Му Кай брезгливо взял пергамент за уголок и поднёс к глазам. Чужую руку выдавали широкие небрежные линии, на повороте кисть вильнула, и начертатель попытался прикрыть огрех лишней каплей охры. Нижний связующий узел и вовсе оказался мёртвым. Обычная тушь из копоти и дешёвого клея, без крупицы ци. Мин берёг каждую каплю чернил и выводил штрихи с такой точностью, что спутать его почерк с этой мазнёй Му Кай никак не мог, даже при условии, что он не очень-то и разбирался в искусстве начертания.

Купец скомкал подделку и бросил её под ноги телохранителям.

— Вышвырните этого бродягу за восточные ворота Чияня. Товар сжечь. Если до заката появится на Нижнем рынке — перебейте ему пальцы, чтобы забыл, как держать поддельные свитки и порочить честное имя.

Стражники из Дома Семи Дорог молча подхватили вопящего торговца под локти и потащили сквозь толпу.

Чиянь снова шумел. Три месяца прошло с тех пор, как Небесные Врата захлопнулись. Слухи о погибшем чемпионе успели обрасти выдумками. На перекрёстках мальчишки спорили, скольких чудовищ он сокрушил перед смертью, а лавочники наперебой торговали «подлинными амулетами и талисманами» мастера Лу.

Дом Семи Дорог удержал торговую хартию. Склады ломились от мешков с зерном, тюков шёлка и слитков очищенной руды, привезённых со спорных приисков. Но Му Кай больше не собирал шумных пиров.

Вечерами в его покоях горела лишь одна масляная лампа. Купец сидел за широким столом из тёмного ореха среди исписанных свитков и по крупицам собирал всё, что помнил о доме Мина. Начертатель иногда упоминал о нём в дороге, когда они делили сушёное мясо у ночного костра. О себе он говорил редко, хвастать не любил. Зато Му Кай помнил эти разговоры так же хорошо, как старый ростовщик помнит чужие долги.

Му Кай обмакнул тростниковое перо в чернильницу и начал с матери Мина. На чистом листе вывел: «Лу Юйлань. Мать. Травница».

Она жила в его родной деревушке у подножия горы, где дома теснились на склонах, и целыми днями собирала горькие целебные корешки, сушила листья. За деревней поднимались скалистые хребты. «Из-за них никто не приходит», — обмолвился как-то Мин. Из всего рассказа купцу крепче прочего запомнились эти слова.

Он задумался над следующим именем и провёл от записи черту в сторону. Вспомнил первую встречу с Мином на каменном плато над ущельем, среди ещё дымившихся остатков разбитого каравана, а потом — как в Чияне спросил его о потёртой синей ленте на предплечье. Тогда парень тихо усмехнулся, да так ласково, что купец на миг забыл все его колкости. Му Кай уверенно написал ниже: «Шань Яо».

Скрипнула дверь, и в комнату тихо вошла Су Лин. Она оправилась от слабости и ступала легко и уверенно. Сердце Первого Звука, обретённое в мёртвом посаде Разлома, восстановило силу её родового искусства. Теперь каждый вечер девушка садилась у постели больного отца с белой пипой и перебирала её струны. Чистый Звук Души проникал в иссохшее тело старого мастера, вымывал остатки застарелой ядовитой смолы и залечивал трещины в стенках русел. Впервые за долгие зимы отец засыпал глубоко, без мучительного жара в груди.

Поверх тонкого шёлкового платья Су Лин носила просторный тёмный халат Мина. Плотная ткань топорщилась на её узких плечах, длинные рукава девушка подворачивала вдвое. Во внутреннем дворе слуги шептались за её спиной. Вчера и отец, приоткрыв ясные глаза, долго разглядывал подол чужого халата. Потом спросил, долго ли дочь собирается кутаться в обноски погибшего чужака.

Су Лин тогда лишь поправила ворот на горле:

— Пока хозяин не придёт за ним.

Вслед за девушкой в комнату вошли двое.

Тай Цзин держался прямо, хотя под глазами залегли глубокие тени. Он вернул древний меч «Лазурный Рассвет» старейшинам Дома Лазурного Клинка, а от почётного места за столом победителей отказался. Мечник считал, что так и не выплатил свой долг. От одной мысли о том, чтобы сидеть в тепле и выслушивать похвалы, ему становилось тошно. С утра до темноты он изводил себя на тренировочном дворе: крушил манекены голыми руками, брался за тупое учебное оружие и продолжал бить. Каждый вечер Чу Юнься, приносила ему горшочки с заживляющими мазями. Она сердито бранила его за содранную до мяса кожу на костяшках и сидела рядом, пока дрожь от переутомления наконец не отпускала мечника.

Последним переступил порог Бао Ту. Здоровяк вернулся из Долины Тысячи Зверей всего три дня назад. Он стал шире в плечах, от него пахло звериным жиром и костровым дымом; за ужином дикарь сжирал по целому бараньему боку, а на рассвете поднимал каменные жернова на заднем дворе лавки.