Страница 11 из 120
— Знаешь, Шерлок, — говорю я, глядя на всплывающую передо мной голографическую карту палубы, — чем больше ты мне рассказываешь, тем больше я понимаю, что ничего не понимаю.
— Это закономерная реакция, — отвечает он с механической невозмутимостью, в которой уже чувствуется намёк на иронию. — Ты воспринимаешь концепцию потока и системного взаимодействия впервые. Твой мозг не полностью готов к некоторым видам данных. Пока. Зато ты хорошо обрабатываешь эмоциональную часть.
— Спасибо, — фыркаю я. — Очень утешительно. То есть я «эмоционально адаптированный пользователь», но технически пока остаюсь на уровне «домашний хомяк в ангаре».
— Весьма выразительное сравнение. Я добавлю его в каталог.
— Не смей, — смеюсь я.
Таргент, между прочим, без предупреждения погасил светящуюся дорожку на полу. Сухо, как бы между делом, заявил:
«При твоём уровне энергетического потенциала пора бы уже научиться взаимодействовать с архитектурой корабля самостоятельно».
Похоже, у моего нового «друга» весьма специфические представления о мягкой адаптации. ИИ пассивно-агрессивно намекал, что пора перестать вести себя как потерявшийся во времени дикарь.
И теперь передо мной пульсировала трёхмерная голографическая карта палубы. Таргент удерживал её проекцию прямо перед моим лицом, словно мимоходом. На карте заметила, что конечная цель уже близко. И мне туда не хотелось.
Мне хотелось домой. Туда, где осталась люлька моей крошки в моём кабинете. Где пахнет кофе с ванилью, и где ворчит старая кофеварка.
Там осталась Клэр со своими мудрыми, всегда точными советами. И Лара — с её фирменной язвительностью, полным отказом от откровенностей и кучей секретов, которые она хранит. Хотя, чего уж там. Я тоже не делилась со своими.
После моего расставания с Каслом она стала приходить ко мне чаще. Не говорила этих дурацких слов утешения. Мне они были не нужны. Она помогала с Авророй. Гуляла с ней, держала на руках, укладывала спать и регулярно таскала меня в спа-салон. А ещё звонила почти каждое утро и напоминала про мою необходимость пойти на пробежку.
«Спорт — это здоровье. Здоровье — это счастье. А счастливая мама — это счастливый ребёнок»,
— цитировала она как мантру, пока я пыталась спрятаться под подушкой.
Она никогда не задавала ни одного вопроса. Потому что знала, что я знаю. А я знала, что она знает. У нас был идеальный циничный тандем без слов и обязательств.
Я думаю обо всём этом, и воспоминания накрывают меня снова. Ярко, свежо.
Иногда — обрывки. Иногда — целые забытые или вытесненные сцены. Те, о которых я давно решила не думать. Те, которые я похоронила под тоннами «потом», «неважно», «уже не так болит». А теперь они все возвращаются. В деталях. С запахами, интонациями, прикосновениями.
Интересно, это нормально? Всё помнить. Или побочный эффект?
Больше земного года назад
У меня было очередное плановое УЗИ, где я должна была узнать пол ребёнка. Клэр, конечно, рвалась поехать со мной в клинику с списком возможных имён уже в заметках. Но я мгновенно рубанула её инициативу на корню.
Не хотела, чтобы она была там. Не потому что я не любила её. А потому что в нормальной ситуации туда идут вдвоём. Как пара. А я и «нормальность» — это параллельные прямые. Они не пересекаются.
Я — одинокая мама и пора было перестать морщиться от этого слова и принять это. И я поехала одна.
Клиника была холодной и слишком тихой. Я лежала на кушетке, а доктор, вечно улыбающаяся, как будто ей платят за каждую гримасу, что-то говорила мне про развитие плода, про идеальную сердечную активность, про размеры… про «всё в норме».
А потом она ткнула пальцем в экран и с тем же дурацким энтузиазмом добавила:
— Посмотрите на вот эту точку. Это — девочка.
И я сломалась. Внутри всё треснуло.
Девочка… Маленькая девочка, у которой не будет папы.
Никто не будет дуть на её сбитые коленки.
Никто не расскажет ей сказки на ночь голосом, от которого становится тепло.
Никто не выйдет к двери с мрачным лицом, чтобы напугать будущего ухажёра.
Откуда-то изнутри поднимается глухая боль, словно эта точка на экране — не только моя девочка, но и всё то, чего у неё не будет.
Я молча встала, не дождавшись никаких бумаг, и вылетела из кабинета, как ошпаренная. Дрожащими пальцами достала телефон и нажала на вызов. И молилась — всем богам, всем силам, хоть кому-нибудь — чтобы на другом конце линии мне ответили.
Гудок. Ещё гудок. И… ответ.
— Это девочка… — выдыхаю я, и меня наконец прорывает. Горло перекрывает спазмом, и я просто задыхаюсь в трубку, не в силах вымолвить больше ни слова.
Прижимаю трубку к уху, и плачу. Слов больше нет. Только рыдания, захлёбывающиеся и горькие. Я держалась несколько месяцев, запрещая себе слабость ради ребёнка. Но в тот день я рухнула.
— Буду завтра, — прозвучало, наконец.
И «завтра» прилетела Лара. Очень злая и очень печальная.
Лара не задавала глупых вопросов, как Клэр, о том, как всё прошло. Она знала все ответы, ей незачем было задавать их. Мы спали в одной кровати, как делали всегда, когда подруга оставалась у меня. Она меня долго и крепко обнимала. Будто пыталась склеить по частям всё, что развалилось во мне за последние месяцы, напевая мне дурацкую колыбельную. Лара совершенно не умеет петь. У неё ни слуха, ни голоса, ни стыда и совести, но ей это не мешало скрипеть мне в ухо.
— Как мы назовём её? — спрашивает Лара тихо, не открывая глаз.
Я замираю. Как мне тебя назвать, кроха? Я перебираю в голове десятки вариантов, но все они звучат чуждо, вымученно. Ни одно не ложится на сердце.
— Аврора, — говорит Лара. — Ей подойдёт. С латыни — «утренняя заря». А коротко — Ара, как созвездие.
Я отрываю голову от её плеча и удивлённо смотрю ей в лицо. Откуда это вдруг латинские навыки? Это я по них спец.
— Это просто гугл, — отвечает она, даже не открывая глаз, но я чувствую её лёгкую ухмылку.
— Аврора ещё можно перевести как «богиня», — шепчу я, будто взвешивая это слово.
— Или как «сияние», — парирует она спокойно, — в зависимости от того, под каким углом смотреть.
Я пробую имя на языке, позволяю ему перекатиться внутри. И мне нравится. Оно звучит мягко. И сильно. Как ты, малышка.
— Аврора, — говорю я.
— Да, Аврора, — повторяет Лара.
Мы обе молчим.
— Упаковывайте, — улыбаюсь я сквозь остатки слёз. — Беру.