Саграм. До шрама

Глава 14

Самый верный и надежный друг — это кровь

«Если ты идёшь через ад — иди не останавливаясь»

— Уинстон Черчилль

ЛИССА

Мне казалось, что я где-то между… Между теплом и холодом, звуком и тишиной, светом и пустотой. Тело исчезло, сменившись медленной пульсацией глубоко в груди. Мир замер. Ни вдоха, ни признаков жизни.

Я не дышу. Не живу.

В этой темноте я не одна. Кто-то находится рядом. Не слышу его, но чувствую. Кто-то удерживает сознание, не давая окончательно рассыпаться на осколки. Словно в коконе. Эта энергия не знает мягкости или тепла — она злая, эгоистичная. Она обволакивает снаружи, фиксирует на грани и не отпускает.

Я не хочу выбираться. Не хочу открывать глаза. Не хочу признаваться, что мне страшно или холодно. Мне хорошо в этой вязкой темноте.

Но тёмный мир идёт трещинами. Волна выталкивает наружу, разрывая паутину сна. Был ли это сон?

Пробуждение настигает из-за странного чувства. Слишком комфортно. Попытка пошевелиться проваливается, тело словно заморожено. Полная блокировка. Команды мозга вязнут, не доходя до мышц. Ни повернуть головы, ни согнуть пальца. Чьё-то крепкое, горячее тело держит, прижав к себе. Тяжёлая рука покоится прямо под грудью — плотный, уверенный захват.

Одежда отсутствует. Полная дезориентация и нагота. Возможно, осталось лишь бельё.

Едва удаётся пошевелить одним-единственным пальцем, как темнота тут же возвращается. Там, где темно, не светит солнце. Там всё спокойно, как в колыбели. Там не больно. Там меня ждут.

* * *

Луч света прорывается сквозь веки, вытаскивая меня обратно и заставляя просыпаться. Не хочу. Там было комфортно, но луч упорный, и глаза открываются. Слишком резко и неприятно.

Свет слишком яркий. Мир слишком громкий. Но я смотрю. Медленно.

Белая комната. Я в чьих-то объятиях. Чувствую, как грудь поднимается и опускается. Дыхание у себя за шеей тоже чувствую.

Пару секунд концентрации, и на меня обрушивается поток воспоминаний. Раскопки, пещера, ранение Дарка, Касл… Формирующийся разлом под ногами и моё падение.

Темнота. И… моя смерть.

Я умерла. С такой высоты не выживают. Профессиональный расчёт археолога не оставляет шансов на чудо. Наверное, попала в рай, если реальность такая утешительная и тёплая, как мягкий сон. Его объятия… Не хочу, чтобы они прекращались.

Ангелы, если вы здесь и я действительно в раю, прошу, не отнимайте это!

Хочу остаться в этой иллюзии навсегда. Пусть всё останется так. Я в кольце его рук. Пусть даже не получится пошевелиться, развернуться и увидеть лицо. Будет достаточно просто чувствовать его, а к беспомощности, которая заполняет всё внутри, как ледяная вода, можно привыкнуть.

Слёзы струятся по щеке и материально капают прямо на руку, лежащую под головой. Тяжёлые, живые капли.

А ведь смерть уже наступила.

— Они мокрые… — тихо шепчу в пустоту.

Голос звучит слишком реалистично для мертвеца. Сердце начинает биться быстрее. Или просто хочется так думать, ведь после смерти оно не бьётся. И тут слышится его родной, нереальный голос:

— Тихо, малышка. Не плачь. Всё хорошо.

Какой же прекрасный бывает рай. Лицо зарывается в тепло руки, чувствуя, как ровно поднимается его грудная клетка. Всё внутри замирает от боли и счастья одновременно. Хочется слышать этот голос снова и снова. Он звучит, как самый дорогой в мире звук. Слёзы теперь льются ручьём. Сначала тихие, потом громкие всхлипы, почти рыдания. Не получается сдержаться.

— Не плачь, мелкая, пожалуйста, — говорит Касл и крепче прижимает к себе.

Даже после смерти не перестаёт называть «мелкой». Такая простая, родная привычка… и такая болезненная сейчас. Хотелось бы отдать всё за то, чтобы это оказалось реальностью.

— Касл… — сквозь слёзы произношу в пустоту.

А они, слёзы, всё не прекращаются. Рыдания невозможно остановить. Может, это вовсе и не рай, а ад? Ведь ад — это не огонь и муки. Это чувствовать его так близко и не иметь возможности даже развернуться. Близкий и недостижимый.

— Малышка, успокойся. Всё уже хорошо. Повернись ко мне.

Не могу. Тело ещё не подчиняется.

— Лисса, давай. Пожалуйста, повернись.

— Прекрати. Ты нереальный, — выдыхаю с отчаянием.

Но он не слушает. Берёт инициативу в свои руки и резко поворачивает меня на спину. Нависает сверху, смотрит в глаза и улыбается. Его лицо так близко. Эта редкая, искренняя улыбка, которую он прятал от всех. У меня внутри будто взрывается что-то тёплое.

— Очень даже реальный, — говорит он и игриво целует меня в нос.

Медленно поднимаю руку, касаюсь его лица и глажу щетину.

Я… могу двигаться?

— Я могу двигаться, — шепчу удивлённо, почти с благоговением.

— Конечно, можешь, — отвечает он с лёгкой улыбкой. — Почему ты удивлена?

— Я не умерла? — теперь уже сама ничего не понимаю, ведь после такой высоты не выживают.

— Конечно, нет. Чёрта с два я дам тебе умереть. Ты ещё университет не закончила, — ухмыляется Касл.

Мы оба улыбаемся.

— Не умерла, — повторяю, словно убеждаю саму себя. Он молча кивает.

Поднимаю вторую руку и большим пальцем дотрагиваюсь до его губ. Они слегка потрескавшиеся, как после обезвоживания. Вглядываюсь в его скулы, в тени под глазами. Смотрю на него глазами, полными счастья, и мысленно твержу себе, что всё происходит наяву. Что это не сон.

— Я тебя люблю, — выдыхаю шёпотом.

Он не отвечает сразу. Хмурится, долго вглядываясь в моё лицо. Я не встречаюсь с ним взглядом, всё ещё рассматриваю его губы. Мне абсолютно наплевать, что он ответит на моё признание. Касл наклоняется, прижимается лбом к моему и шепчет:

— Я знаю…

А потом целует. Целует так, что весь мир исчезает. Грубо, яростно, голодно, будто в последний раз. А может, и в последний. Касл не ласкает меня. Нежность сейчас не нужна, и он это чувствует. Нужен он сам. Весь, без остатка. Нужны доказательства того, что я всё ещё жива, что он настоящий и что всё это не небесный фарс или муки ада.

И Касл даёт мне всё это.

Он крепко обнимает, кусает за шею и резко в меня входит. Я раскрываюсь сильнее, принимая его всего. Настолько глубоко, насколько это возможно. На его шее проступают светящие узоры, и он начинает двигаться быстрее. Его поцелуи становятся настойчивыми, неконтролируемыми, полными отчаянной нежности.