Саграм. До шрама

В следующую секунду одна рука оказывается под моей спиной, крепко прижимая к себе, вторая фиксирует голову. Между нами исчезает последний свободный миллиметр. Мне критически не хватает воздуха. Собираюсь сообщить ему об этом и потребовать ослабить железную хватку, но всё внимание захватывает узор на его шее. Он начинает мерцать и светиться ярче. Знаю, что означает это мерцание, и понимаю, что сейчас что-то произойдёт.

— Отпусти, — грубо говорю ему и пытаюсь столкнуть его с меня.

Касл мгновенно чувствует изменение в моём поведении. Он усиливает натиск, и я окунаюсь в океан боли. От неожиданного шока я впиваюсь ногтями в его лопатки и кричу. Нет, срываюсь на дикий, утробный ор, в котором едва узнаю собственный голос. Накатывает чистая паника. Я пытаюсь понять, где очаг, откуда исходит эта пытка, но источник ускользает. Эта боль не внешняя — болят не кожа и не мышцы. Она разрывает изнутри. Словно меня крошат на атомы, тут же сшивают заново и снова пускают под пресс.

Что-то отдалённо похожее было когда-то давно. Тогда тоже было больно. Очень. Но то была лишь репетиция, пробный набросок перед настоящей катастрофой. Сейчас всё по-настоящему. Сквозь этот кошмар я хриплю, умоляя его остановиться, но лавина уже сошла. Касл пытается меня утешить. Что-то шепчет, покрывает поцелуями лоб, веки, мокрые щёки, сжимает в тисках, пытаясь зафиксировать, но от этой пытки нельзя защитить объятиями.

Чудовищная боль сжигает изнутри и всё, чего я хочу, это отключиться, исчезнуть и перестать чувствовать. Но тело не сдаётся — оно отказывается падать в обморок и продолжает проживать каждую мучительную секунду. Касл держит меня так, будто пытается удержать на краю бездны. Всё ещё хрипло кричу, захлёбываясь слезами, царапаю его спину, вцепившись как утопающая.

Происходит что-то огромное и необратимое. Разум изо всех сил пытается разобраться, но не может. То жар, то озноб, всё внутри пульсирует, ломит и выворачивает. Голос предаёт. Уже не в состоянии даже кричать. Остались только всхлипы. Только слёзы.

До крови прикусываю свою губу и губу Касла, когда они касаются моих.

— Прости, маленькая. Знаю, больно. Ещё немного, — шепчет он, и в его голосе столько сострадания.

Если тебе так жаль, зачем ты продолжаешь?

Но не могу произнести ни слова. Слишком слаба. Тело будто разбито изнутри, и я тихо всхлипываю, сгорая от невыносимой муки. Где-то на грани сознания начинает казаться, будто кожа воспламеняется. Огонь. Настоящий, живой. Он лижет каждую клетку изнутри, пробирается в кости, в сердце, в мысли. Хочу умереть. По-настоящему исчезнуть, потому что больше не вынесу.

Мир меркнет. Перед глазами гаснет свет. Всё в теле замирает. И вот — тишина и долгожданное облегчение. Последнее, что я успеваю — толкнуть эти слова ему прямо в губы, прежде чем окончательно отключиться:

— Ненавижу тебя.

* * *

Смотрю на себя в зеркало. Растрёпанная, покусанная, причём большей частью самой собой, и с большим апгрейдом — на моей шее красуется узор. Болезненный, красивый и абсолютно инородный. Чужой. Я узнаю эти линии. Копия тех, что носит Касл. Разница лишь в том, что мой рисунок не пульсирует внутренним светом, а выглядит почти как самая обычная татуировка.

Сейчас у меня есть одна чёткая цель: убить его.

Не теряя времени на одежду, встаю прямо в той тонкой ночнушке, в которой пыталась выжить ночью. Облегчённо выдыхаю, когда сенсор считывает моё приближение и бесшумно разблокирует дверь. Первым делом иду к Авроре. Заглядываю в её комнату и при виде мирно сопящей дочери почти начинаю рыдать от облегчения. Всё. Миссия выполнена. Можно идти убивать отца ребёнка.

Выхожу в основной коридор. До сих пор не знаю, где нахожусь, но нутром чувствую, что это точно не дом. Стены слишком плавные, будто отлитые из цельного куска полимера, поверхность кажется стерильной и пугающе чужой. Не знаю, куда идти. Коридор короткий, в одну сторону тупик, и я выбираю второе направление. Вскоре доносится приглушённый гул голосов. Иду на звук. Та самая сенсорная панель, знакомая оранжевая точка. Дверь мгновенно разъезжается в стороны. Кухня или то, что здесь считается местом для приёма пищи. И там почти вся банда. Касл, Скотт, Атрекс, Кота, Алек и Дарк.

Кто-то пьёт что-то горячее, кто-то копается у мерцающей панели питания. В воздухе висит запах сладкого печёного хлеба и фруктов. Обычные разговоры, бытовые реплики. Живут так, будто ничего не произошло. Будто никто не кричал от запредельной боли и мир не рушился мелкой крошкой.

Я стою в дверном проёме босая, взъерошенная, с налитыми кровью глазами. Дикий, пульсирующий ком ненависти. Они оборачиваются один за другим. Некоторые от неожиданности замирают с кружками у рта, кто-то замедляет движения, а кто-то отводит взгляд. Виновато. Значит, знали. Все до единого.

И Касл. Стоит в дальнем углу, обнажённый до пояса, как ни в чём не бывало. Его спина, несмотря на ускоренную регенерацию, всё ещё хранила следы. Они были немыми свидетельствами моих ногтей, моей боли, моей слабости и его вины.

Он поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются. Вижу, как в его лице происходят перемены. Его глаза становятся серьёзнее и жёстче, но он молчит.

— Кто вы такие, чёрт возьми⁈ — хочу закричать, но вместо яростного крика выходит жалкий хриплый полушёпот.

Проклятое горло. Проклятая ночь. Проклятые твари.

Кулаки сжаты до побелевших костяшек. Внутри всё кипит, пульс стучит в ушах, а в груди давит от смеси злости, отчаяния и страха.

— И тебе доброе утро, Лисса, — говорит Кота, делая глоток из своей чашки. Его наглое спокойствие выжигает остатки моих предохранителей.

— Утро ни хрена не доброе, вашу мать, — рычу я, не заботясь ни о лексике, ни о приличиях. — Я задала вопрос!

Касл, который только что был в другом конце комнаты, теперь стоит совсем рядом. Почему я не перестаю удивляться? Его скорость пугает. Всегда пугала. И всё равно каждый раз внутри всё дёргается от этого мгновенного перемещения.

— Лисса, — говорит он спокойно, почти мягко. — Успокойся. Тебе нельзя волноваться.

Его голос как нож по нервам. Чёткий, ровный, уверенный. Спокойствие хищника, который знает, что контролирует ситуацию.

Сука.

— Что, к чёрту, происходит⁈ — ору я в полную силу, сдирая и без того больное горло.

Слёзы начинают катиться по щекам.

Касл не двигается и не отводит взгляда.

— Я задала вопрос, — шепчу уже срывающимся голосом, но с тем же внутренним огнём. — И кто ты, твою мать, такой? Может, один раз уже официально представишься⁈