Страница 112 из 122
— Возможно. А возможно, кто-то поставил его сознательно. Кто-то, кто всё это время был рядом, и мы проглядели это. Что если нами манипулировали, всё это время? Что если Земля не просто этап, а чей-то тщательно выстроенный план, и мы в нём всего лишь пешки, которым позволено думать, что они двигают фигуры?
— Ты же не думаешь, что это Кай ставил?
— Мне так хочется верить, что это не он, — глухо произносит Касл, устремив тяжёлый, расфокусированный взгляд в пустоту.
Касла убило бы такое предательство. Мы все были как братья, последнее звено своей расы, и это нас связывало крепче, чем клятвы.
— Это не он, и не смей ему ничего предъявлять. Даже боюсь его реакции. Кай никогда бы не предал, для него это так же важно, как и для нас всех. И потом, я никогда не видел, чтобы он владел подобными щитами. Таких структур просто не существует в природе. Это наверняка нечто иное.
Я на секунду молчу, потом тихо бормочу:
— Узор не проявляется по простому стечению обстоятельств, с ним лишь рождаются.
— Поверь, я и сам пока не понимаю, как он появился. Не активирован — да. Не завершён — тоже. Но сам факт наличия его корня…
— И ещё, — подхватываю я, — там только энергетический контор, без самого саграма. Предполагаю, что процесс активации приятен ей не будет.
— Я знаю, но у меня ещё есть время.
— Учитывая обстоятельства, лучше сделать это до того, как мы приземлимся на Омеге.
— Согласен.
— У тебя семья, брат, — шепчу я.
Он поднимает на меня взгляд. В груди всё сжимается. Раскалённый комок пульсирует между рёбрами, обжигая изнутри. На лице Касла застыли боль, радость и надежда. Я узнаю этот взгляд. Он появляется редко, слишком личный и оголённый. Касл не позволяет себе быть таким открытым, но сейчас он ничего не скрывает. Всю жизнь от него требовали силы, побед и решений. Теперь же у него впервые появилось что-то своё. Настоящее.
— У меня семья, брат.
Мы крепко и совсем по-земному обнимаемся.
— Надо собрать всех. Мы летим домой, Касл.
— Да, и нам срочно нужен Кайрон. Её надо полностью открыть.
ЛИССА
О Господи… Тело будто решило объявить бойкот и само рвёт себя на части. Всё внутри пылает, а голова трещит после взрыва. Ноги и руки ощущаются чужими, их просто нет.
Последнее, что всплывает в памяти, это какие-то слова.
«Я тоже»
— прозвучало тихо и почти нежно. Но мозг отказывается сотрудничать. Он слишком занят болью, чтобы вспомнить голос. Может, это и не важно.
Пытаюсь встать, но не получается. Всё внутри скручено, гудит и протестует. Словно кто-то разобрал меня на запчасти и собрал обратно, пропуская важные детали. Кажется, даже левое ухо горит.
За огромным окном расстилается чужой горный пейзаж. Дикий, пугающий, но по-своему завораживающий. Я концентрируюсь, но по-прежнему ничего не помню, и пару секунд я продолжаю рассматривать странную панораму. Странная, но однозначно очень красивая и милая. Устало закрываю глаза.
Красиво. Мило. Уютно.
Тепло. И вдруг — вспышка. Улыбка. Запах. Малышка!
О Боже! Я распахиваю глаза, как ужаленная, и все воспоминания возвращаются на свои места со скоростью света.
Я резко дёргаюсь и сразу же сжимаюсь от боли.
— Аврора, — пытаюсь закричать, но выходит только сухой, хриплый шепот.
Куда пропал голос? Опять пробую приподняться, но всё по-прежнему. Мышцы ноют, суставы выкручивает так сильно, будто по мне проехался грузовик. Даже после родов самочувствие было лучше.
Но нужно встать, чтобы найти дочь.
Место вокруг по-прежнему остаётся загадкой. Панель рядом с кроватью мягко светится, а воздух пахнет странно. В нём нет ничего от больницы или дома, он подозрительно свежий и сухой, как бывает после грозы. Внутри всё сжимается от этой нечеловеческой красоты.
Голова снова опускается на прохладную подушку. Ткань не похожа ни на хлопок, ни на синтетику, она плотная и упругая, будто способна дышать.
Что это за место?
Очередная попытка подняться всё-таки удаётся. В колени будто залили свинец, ноги шатаются, но держат. Кручу головой в попытке сфокусироваться на стенах из гладкого светящегося материала.
Бормочу себе под нос:
«Не паниковать, Лисса, не паниковать. Сейчас найду её»
Передо мной три проёма, и ни один из них не напоминает нормальную дверь. Нет ни ручек, ни замков, ни петель, кругом только гладкие проёмы с мягким сиянием, словно всё вылито из одной массы. Воздух внутри них колышется как над раскалённым асфальтом. При моём приближении один из проходов оживает, его поверхность дрожит и становится прозрачной, бесшумно пропуская меня внутрь.
Первый проход ведёт в пустоту. Ослепительно белые стены и одинокая капсула в центре источают такую тишину, что закладывает уши. Здесь слишком спокойно и моей дочери точно нет. Приходится вернуться, и воздух мягко поддаётся, выпуская обратно в коридор.
Второй проход реагирует на шаг потеплением свечения, и проём словно растворяется, открывая что-то вроде ванной. Там всё гладкое и белое, а поверхности будто застыли в движении. Даже зеркало ведёт себя странно, оно не просто отражает, а словно изучает меня, пока я пытаюсь узнать собственное лицо.
Третий выход ведёт в помещение с одеждой. Всё разложено идеально. Гардеробная?
И всё. Выходов больше нет.
Это место… оно ведь не лаборатория?
Холод прокатывается по коже, сердце пускается вскачь, а в голове пульсирует одна мысль:
Где моя дочь?
— Где моя дочь? — шепчу дрожащими губами, чувствуя, как внутри всё срывается.
И как по команде меня прорывает. Я начинаю рыдать, горло сдавливает, губы трясутся, и слёзы катятся, как из лопнувшей плотины.
Паника, злость, страх.
В слепой ярости я хватаю с ближайшей полки светящийся куб и швыряю его в стену. Он не разбивается, а исчезает в воздухе, будто его никогда не было. Срываю с вешалки какую-то местную шмотку, швыряю на пол, но ткань зависает в сантиметре от покрытия и плавно возвращается на место. Почувствовав себя запертой в высокотехнологичной клетке, я возвращаюсь в спальню и со всей силы пинаю упавшую с кровати подушку. Та лишь мягко отлетает в сторону.
— Ка-а-а-сл! — ору во всю глотку. — Гадина, я ненавижу тебя. Сволочь!
Позади раздаётся спокойный, обволакивающий голос, в котором сквозит усталое равнодушие:
— К чему столько шума?