Саграм. До шрама

Вот уже два дня я ничего не ем и не пью. Просто не могу. Даже самый простой кусок хлеба кажется чуждым и невозможным, как будто тело отвергает всё, кроме боли. Сил хватает лишь на то, чтобы добраться до туалета, и один раз — в душ. Всё остальное — будто в тумане. Я просто лежу. Не двигаюсь. Не живу.

Мне кажется, это не нормально так страдать.

В таком состоянии меня и нашла Клэр.

Сидящую на полу, спиной к стене, с растрёпанными волосами, в шерстяном свитере. Не моём. Босую, с пустым взглядом, уставившимся в никуда. Щёки высохли от слёз, губы потрескались, руки дрожали, словно меня лихорадило, но было так холодно внутри.

Клэр сначала замерла на пороге, а потом подбежала, обняла меня, как ребёнка, что провалился слишком глубоко и не знает, как выбраться. А дальше… я не помню. Просто выключилась. Всё погасло.

* * *

Дайте поспать…

— хочется мне крикнуть всем, кто шумит вокруг.

С усилием открываю глаза и упираюсь взглядом в обеспокоенное лицо Клэр. Пытаюсь тускло улыбнуться, почти извиняясь.

— Я не буду сейчас тебе говорить всякий жалкий бред, который приходится слышать при разрыве отношений, — тихо начинает она, но голос её дрожит. — И даже не буду тебя отчитывать за то, что ты поступила со мной весьма эгоистично, когда решила не пить неизвестно сколько дней. Зная, что я не выдержу потерю дочери вслед за твоим отцом.

Клэр затыкается. Вижу, как сжимается её горло, прежде чем добавляет:

— Но вот то, что ты поставила под угрозу своего ребёнка… Это уже не про тебя, Лисса. Это недопустимо и это очень подло, солнышко.

Она резко вскакивает с края моей больничной койки, и голос её срывается:

— Чем ты, чёрт возьми, думала, когда заперлась в своей квартире на два дня⁈

Обалдеть. Клэр впервые в жизни орёт на меня. Меня, между прочим, сейчас надо укутывать в плед, поить горячим чаем и гладить по голове. Но она кричит без остановки, припоминая, какая я эгоистка, что понятия не имею о существовании контрацепции, что я безответственная и веду себя как глупый подросток.

А я больше ничего не слышу. Её гневный голос будто уходит куда-то на фон и звук превращается в глухое эхо. Потому что я застыла в ступоре, пытаясь переварить одну фразу. Одно слово.

Беременность.

О, Боже. У меня будет ребёнок. Маленький. Живой.

Классика жанра. Идеальный, мать его, сценарий. Любовь, вселенская трагедия, расставание… и ребёнок.

Его ребёнок.

Вот тебе и «генетическая несовместимость», милый.

Меня переполняет тысяча эмоций сразу, и я даже не могу разобрать, какие из них настоящие. Страх? Сомнение? Всё сразу. Или вообще ничего. Не знаю, честно. У меня внутри бушует ураган, и, кажется, он срывает всё, что я знала о себе раньше.

Моя рука сама по себе ложится на живот. Ловлю себя на мысли, что это место внутри меня больше не принадлежит мне одной. Оно превратилось в дом. Там кто-то есть. Кто-то, кому я отныне жизненно нужна. И это осознание пробивает до самой глубины. Там растёт новая жизнь. Моя частичка. Ладно, и его частичка тоже.

От этого совершенно неожиданного чувства мои губы растягиваются в улыбке до ушей. А потом улыбка сама собой превращается в смех. Громкий, почти безумный, истеричный.

Клэр замолкает на полуслове и смотрит на меня в упор. С выражением на лице, будто проверяет, не поехала ли я головой от обезвоживания.

А я сижу и смеюсь, пока мой смех не переходит в плач, а плач снова не сменяется хохотом. Всё как всегда.

— Какой у меня срок? — спрашиваю я, когда, наконец, прекращаю свой истеричный смех.

Клэр сначала не понимает, о чём я, но потом, видимо, до неё доходит. Её глаза округляются так сильно, что, кажется, вот-вот выскочат из орбит, а в следующую секунду наполняются сочувствием.

Да, дорогая мама, я тоже не знала, что беременна. Так что теперь, будь добра, давай проси прощения.

— Если ты ждёшь, что я попрошу у тебя прощения, — говорит она с характерным холодком, — то напрасно. Я не буду.

Вот она, вся в этом Клэр. Она в принципе редко признаёт свои промахи, а если они совсем уж крохотные, то вообще делает вид, что их не существует.

— Восемь недель, — спокойно добавляет она.

— Восемь⁈ — я резко сажусь, голова жутко кружится. — Это невозможно. У меня же были месячные в прошлый раз.

— Абсолютно уверена, дорогая. Никакой ошибки, — невозмутимо говорит она, и продолжает: — Скоро у тебя родится маленький хулиган… или хулиганша, который будет называть меня бабушкой Клэр. Бабушкой, представляешь? В моём-то возрасте! Какой ужас. Я же не выгляжу как бабушка.

— Мам… — нарочно произношу это слово, зная, что она всегда смягчается, когда я её так называю.

Сразу забывает все мои косяки, будто их и не было.

— Так ты злишься на то, что я рано забеременела, или на то, что слишком рано станешь бабушкой? — пытаюсь я пошутить, осторожно заглядывая ей в глаза.

Клэр молчит. И, честно говоря, по её лицу видно, что моё подлизывание на этот раз не сработало.

— Кто отец? — спрашивает она тихо.

Что ей сказать? Что его отец цинично бросил меня? Что он отказался от нашего будущего? Что он не поверил, ни мне, ни в «нас»? Предатель! Впрочем, она и сама прекрасно знает, кто отец, но ей нужно услышать это вслух. Видимо, так уж устроен мир и вопрос «кто отец?» автоматически идёт в комплекте с внезапной новостью о беременности, если женщина не замужем.

Но во всей этой путанице у меня возникает другой вопрос: а кем родится мой ребёнок?

Не знаю, что ей сказать. Сил нет. Ни врать, ни что-то объяснять.

— Мы расстались, — отвечаю я и даю понять тоном, что не собираюсь говорить ему о беременности.

— Он имеет право знать, — коротко бросает Клэр.

— Больше не имеет, — не менее резко отвечаю ей.

— Это неправильно, Лисса.

— Это справедливо, — отрезаю я.

— Я ему скажу.

— Ты не посмеешь, — устало произношу я, отвернувшись к окну.

— Не посмею, — шепчет она тихо, — но если ты его любишь, скажешь сама.

И выходит из комнаты.

Люблю, но не скажу. И не скажу не потому, что я такая уж эгоистка — может быть, именно поэтому — а потому что просто боюсь. Не за себя, за ребёнка.