Страница 91 из 105
Алёша смотрел на него и не чувствовал ничего. Феликс сейчас казался элементом ландшафта, наподобие того камня, по которому растекалась его кровь, или торчащего из каменистого берега Парапити молодого побега древовидного папоротника. Ровесник Алёши, он был призван лишь полгода назад. Совершенно не приспособленный для войны, он стал бы, наверное, отличным фермером — неторопливый увалень, так и не освоивший даже азы строевой подготовки и с трудом пробегавший пятикилометровый кросс. А сейчас лежит, получив пулю в лоб — последнюю пулю, выпущенную отступающим врагом. И теперь будет зарыт в землю где-то неподалёку, за много сотен километров от родного дома.
Вода в реке прибывала, и вот уже бурный десятиметровый поток исключил возможность нового наступления. По противоположному берегу бродили боливийские солдаты — без винтовок. Они тащили с собой носилки, подбирая раненых, кого ещё можно было спасти, эвакуировав в тыл. Кто-то пытался собирать брошенные винтовки и миномёты, но Мигель, увидев это, сложил руки рупором и закричал:
— Оружие не трогать! — и поднял над головой маузер.
Солдаты послушно побросали уже поднятые "Зброёвки" и "Томпсоны" и занялись лишь ранеными. Потом настала очередь убитых.
В батальоне Гусятникова погиб только Феликс. Было двадцать раненых, из которых четверо — тяжело. Всех разу отправили в тыл, а к обеду пришёл обоз с боеприпасами и приказом оставаться у реки и оборудовать район обороны окопами, ломаными траншеями и блиндажами в полном соответствии с военно-инженерным искусством. Один из тяжёлых пулемётов расположился рядом с Алёшиным взводом, и солдаты, сноровисто орудуя лопатами, рыли в каменистом грунте позицию для его установки, насыпая высокий бруствер и оставляя по краям широкую берму[123], где уже приготовили место для складирования во время сражения боеприпасов. Пока же коробки с патронами и пулемётные ленты лежали на дне окопа. Закончив с земляными работами, пулемётчики, позвякивая металлическими звеньями, принялись набивать ленты патронами. Они действовали быстро и слаженно, и Алёша даже залюбовался их работой, по гармоничности и некой сакральности напоминавшей театральную постановку или даже священнодействие. Было сразу видно — солдаты в роте Высоколяна обучены превосходно.
Тёплого обмундирования в обозе не оказалось, зато было вдоволь толстых шерстяных одеял, и солдаты, весело гомоня, брали сразу по две штуки, тут же заворачиваясь в них. Прибывший с обозом интендант понимающе кивал головой и не возражал.
Река, набрав к вечеру наибольшую ширину, после захода солнца стала спадать. Под утро, когда появилась возможность переправиться через неширокую протоку, Гусятников отправил на ту сторону разведку. Возвратившиеся через несколько часов, уже после восхода солнца, солдаты, перейдя ледяной поток по колено в воде, сообщили, что боливийцы, подобрав своих раненых и убитых, отошли и на расстоянии десяти километров от переправы их нет. Принесли и брошенное оружие.
Высоколян, обходивший позиции своих солдат с проверкой, только усмехнулся увидев принесённые разведчиками "Томпсоны":
— И тут американцы, и тут, — он кивнул головой в сторону задравшего ствол в небо браунинга. — Кажется, я догадываюсь, кто главный бенефициар этой войны при любом её исходе.
— Степан Леонтьевич, — обратился к нему Алёша, на правах соотечественника игнорирующий обычное "господин капитан", — вы, кажется, тоже считаете, что вместо войны руководству обеих стран следовало бы договориться? Майор Гусятников придерживается такого мнения, и я тоже. Хотя было время, когда думал иначе.
Высоколян ответил не разу. Он почесал переносицу, глядя сквозь Алёшу, усмехнулся чему-то и сказал:
— Знаете, Алексей, я ведь по происхождению малоросс, родился и вырос в Подольской губернии. Многие мои хорошие знакомые во время Гражданской войны пошли служить Скоропадскому, а некоторые, — он комично перекрестился, — даже Петлюре[124]. А я воевал в Вооружённых силах Юга России, у Антона Ивановича и Петра Николаевича[125].
— Какое отношение это имеет к Чакской войне?
— Прямое, Алексей. С Гражданской войны я вынес убеждение, что когда в отношении тебя проводится политика "разделяй и властвуй" — это очень плохо. Была большая и сильная Российская империя, потом в какой-то момент стало много мелких территориальных образований, которые я государствами назвать постеснялся бы. Мелкие людишки, мелкие планы, рвачество, национализм, погромы. А следствие всего этого — подчинение другим государствам, которые в политических передрягах оказались более стойкими и сохранились как единое целое.
Он сделал паузу, внимательно всматриваясь в другой берег Парапити.
— Я совершенно не сторонник большевиков, у меня с ними идейные разногласия, есть и личные претензии, но чего у них не отнять — так это умения объединить народ. Да, я считаю их убеждения ложными, а методы работы — неприемлемыми, но сейчас Россия развивается огромными темпами. Это факт. А факты — такая штука, против которой не попрёшь. А где сейчас все эти Скоропадские, Петлюры, да и другие? Кто на помойке истории, а кто и в могиле. Национализм — малороссийский ли, великорусский или какой другой — вещь контрпродуктивная.
Он снова посмотрел на противоположный берег Парапити.
— В единстве сила, Алексей. Поэтому, когда я вижу, что парагвайцам и боливийцам приходится убивать друг друга, мне становится горько.
Алёша не успел ничего ему ответить. Высоколян обернулся к своим солдатам и крикнул, перейдя на гуарани:
— Ориентир — отдельный валун. Левее семьдесят метров по вражескому берегу — огонь.
Солдаты, только что дымившие сигаретами, мгновенно побросали окурки, и спустя несколько секунд раздалась длинная пулемётная очередь. На противоположном берегу полетели в разные стороны каменные осколки, выбитые тяжёлыми пулями из прибрежной гальки. Послышались ответные выстрелы из винтовок.
— Взвод, к бою! — закричал Алёша. — Огонь!
Спустя некоторое время окрестности сотрясали выстрелы маузеров и браунингов. Когда через несколько минут пальба сама собой утихла, Высоколян сказал:
— Думаю, это была разведка. Ничего, пусть опаску имеют. Ночью надо бы отправить пару взводов, ещё раз ощупать всё на том берегу.