Страница 89 из 105
Через десять минут батальон в полном составе покинул удобные, хорошо оборудованные позиции, в которых не было никакого смысла. Впереди рядом с Гусятниковым шёл Хосе, указывая, где находится наиболее подходящее для переправы место. В том, что боливийские военные превосходно осведомлены о необычном водном режиме реки Парапити, ни у кого сомнений не было.
Солнце закатилось с непривычной для парагвайцев быстротой. Впрочем, в горах это всегда происходит быстро. Когда батальон уже подходил к указанному Хосе месту, совершенно стемнело. Луна светила в последнюю четверть, и за облаками её скудное присутствие обозначилось лишь намёком на бледное белёсое пятно.
Впереди послышался какой-то шум: хруст гравия, негромкий говор, редкое металлическое звяканье. Глаза Гусятникова сузились.
— Приготовиться к встречному бою, — негромко скомандовал он.
Сначала ближайшие к нему, а затем и все остальные солдаты, хорошо обученные в лагере под Асунсьоном, рассыпались по местности, занимая оборону для отражения приближающегося противника. Ни о каких позициях не могло быть и речи, каждый укрылся за ближайшими кустами или валунами, а некоторые в надежде на темноту просто отбежали в сторону, сдёргивая с плеча винтовки, и заклацали затворами, загоняя патрон в патронник. Возникший при этом шум был слишком громким, чтобы остаться незамеченным противником. Хруст гравия впереди затих, и звонкий голос произнёс:
— Не стреляйте! Свои!
— Не стрелять! — закричал Гусятников, опасаясь что кто-нибудь из солдат пальнёт из маузера на звук голоса, чего делать не следовало совершенно.
Да, стрелять абсолютно не имело смысла. Ведь фраза из темноты прозвучала не по-испански и не на гуарани. Сказана она была по-русски, с тем мягким певучим выговором, который отличает жителей Кубани или Украины.
Метрах в пятидесяти появился луч электрического фонарика, скользнул по земле — и сразу пропал.
— Я подхожу, — произнёс тот же голос по-русски, — фонарик больше не включаю, не стоит демаскировать себя.
Снова захрустел гравий, послышались приближающиеся шаги, и спустя минуту в едва рассеивающем темноту неверном свете четвертной луны перед Гусятниковым предстал высокий худой человек в полевой форме с погонами капитана.
— Здравствуйте, Виктор Андреевич, — произнёс он, протягивая для приветствия руку, — я к вам на усиление. Мне сказали в штабе, что батальоном командует русский, поэтому я и обратился к вам на великом и могучем. Иначе в такой темноте могло возникнуть взаимное непонимание, которое, сами понимаете, чревато стрельбой и человеческими жертвами. Меня зовут Степан Леонтьевич Высоколян.
Пожимая узкую, но крепкую ладонь Высоколяна, Гусятников пытался вспомнить, где он слышал эту фамилию, а в том, что он её уже слышал, сомнений не было, — уж больно необычная. Такая обязательно врежется в память так, что её оттуда никакими клещами не вытащить. В "Надежде"? Нет. В Асунсьоне среди гостей в доме Степановых? Нет-нет. Может, кто-то называл её при иных обстоятельствах? В голове словно щёлкнуло что-то, и в памяти всплыло: консепсьон-ская гостиница мадам Жюссо, ночные посиделки за поеданием жареных пираний под бокал парагвайского шабли. Ну конечно! Её называл капитан Касьянов, вскоре после этого разговора погибший под Сааведрой.
— Мне о вас говорил капитан Касьянов, — сказал Гусятников, — вы тогда заканчивали обучение в Пражской военной академии.
— Вы были знакомы?
— Случайная встреча. Даже попрощаться толком не успели. Потом он погиб.
— Жаль Бориса. Отличный офицер был, — вздохнул Высоколян. — Но давайте поговорим потом, сейчас надо занять позиции, потому что на рассвете боливийцы попытаются форсировать реку в этом месте.
— Вот как? — удивился Гусятников. — Но нас об этом не известили. Если бы не местный парнишка, мы так и сидели бы за три версты отсюда.
— Сейчас в штабах неразбериха. Мы вынуждены хранить радиомолчание, а меня отправили к вам на усиление. Приказ на руках.
— Сколько у вас солдат?
— Рота тяжёлых пулемётов. Двадцать пять стволов, по два человека в расчёте.
— Отлично! — Гусятников просиял.
— Браунинг, калибр двенадцать и семь десятых миллиметра, — деловито произнёс Высоколян, — темп стрельбы — шестьсот выстрелов в минуту. Ну а ударная сила пули настолько велика, что можно расстреливать даже боливийские танки, которых у них, правда, больше нет. На расстоянии в полверсты легко пробивает броню.
Занять позиции, не включая фонарики, оказалось непросто. Лишь перед самым рассветом пехотный батальон Гусятникова и рота тяжёлых пулемётов Высоколяна заняли позиции, растянувшись вдоль берега Парапити на полкилометра и перекрыв весь удобный для перехода через реку участок. Полтора десятка мулов, на которых везли пулемёты, каждый из которых весил больше двух пудов, укрыли глубоко в тылу и задали корму, чтобы занятые его поеданием животные не начали кричать, выдавая наступающим позиции парагвайцев.
Небо начало сереть, тьма рассеивалась, и вскоре с парагвайских позиций стало видно реку. Действительно, полноводная прежде река сильно обмелела, дно обнажилось, и лишь в самом глубоком месте струился ручей шириной не больше метра.
— Стреляем по моей команде, — негромко произнёс Гусятников, и Высоколян кивнул в ответ.
Следовало дать возможность передовым подразделениям боливийцев перейти русло Парапити и лишь после этого открывать огонь. Роте Мигеля отвели место точно посередине позиции. Алёша лежал вместе со своим взводом в укрытии, поёживаясь от холода. Шёл май — последний осенний месяц в Южном полушарии. И хотя в Чако было тепло, даже жарко, но здесь, в предгорье, температура опускалась значительно ниже, чем на равнине. Пулемётчики Высоколяна только что прибыли на фронт, поэтому были хорошо экипированы и от холода не страдали, а вот бойцы Гусятникова, только что отступив с передовой, тёплого обмундирования не получили и сейчас, не привыкшие к большим перепадам температуры в горах, клацали зубами от холода. Алёша набрал в рот побольше воздуха и выдохнул: облачко пара полетело вверх, быстро рассеявшись. По ощущениям, температура была близка к точке замерзания воды. "Так и воспаление лёгких можно получить, — подумал Алёша, — поскорей бы сражение, хоть согреемся". Прежде, во время наступления, солдаты согревались кострами, но теперь приходилось терпеть, чтобы не обозначить своё присутствие на берегу.
— Идут! — прошептал кто-то рядом.