Страница 62 из 105
— Он гений, — сказал отец. — У него и проза есть.
— Я принёс книгу.
— Оставь её себе. Это подарок.
— Судя по году издания, её вывезли из России не так давно.
— Да, за то время, пока ты воевал, в Асунсьон приехал профессор Илья Иннокентьевич Герусов. Он-то и привёз кое-какие книги. Ему удалось вырваться от большевиков в конце двадцатых. Пытался устроиться в Европе, но сам понимаешь.
— Понимаю.
— Сейчас здесь. Хочет преподавать философию в Асунсьонском университете, но он плохо знает испанский. Умнейший человек, кстати. Тебе будет интересно поговорить с ним.
— А я буду с ним говорить?
— Я хочу через несколько дней пригласить его и ещё некоторых людей — очень интересных — на ужин в честь твоего прибытия.
— А я буду в роли свадебного генерала? Как у Чехова?
Николай Сергеевич покраснел:
— Алёша, зачем ты так?
— Как?
Отец отвернулся, а Алёше вдруг стало стыдно. В самом деле, почему он ведёт себя так, будто отец в чём-то виноват перед ним?
— Извини, папа. Просто там, — он неопределённо кивнул куда-то вдаль, — всё по-другому. Я отвык от гражданской жизни.
— Понимаю тебя, сынок, — медленно, с расстановкой произнёс Николай Сергеевич. — Ведь когда я воевал, мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Но теперь я чувствую ответственность не только за себя.
— Алёшенька!
Оба, прервав беседу, обернулись на негромкий голос Ирины Васильевны. Она стояла на пороге и смотрела на сына, сфокусировав взгляд на вороте рубахи, из-под которого виднелась наложенная перед уходом из госпиталя повязка.
Она медленно подошла к сыну. Алёша поднялся и обнял её. Ирина Васильевна легко прикоснулась к повязке:
— Больно?
— Нет, мама, — почти искренне ответил он, — я ведь уже выздоравливающий. Иначе меня из госпиталя не выпустили бы.
Она уткнулась ему в плечо, не доставая даже до подбородка. За десять месяцев, прошедших с того дня, как Алёша расстался с родителями, он не вырос ни на сантиметр, да и в плечах не стал шире. Но как-то так оказалось, что мама стала почти на голову ниже его. В нём появилось нечто, чего не было в его бытность в "Надежде". Сам он не смог бы чётко сформулировать, что именно, — он даже не заметил ничего, но вот отец сразу почувствовал, что же в нём изменилось. Он стал твёрже и жёстче, что происходит со всеми, кто воевал и не сломался. Алёша и раньше имел собственное мнение по многим вопросам, но, не считая себя взрослым, держал его при себе. Теперь же он не видел необходимости ничего скрывать, впрочем, как и выпячивать тоже. И был готов настоять на своём, если понадобится — достаточно жёстко. И самое главное — в него стреляли и пытались убить, и он стрелял тоже и оказался удачливее своих врагов. Он стал спокойнее относиться к смерти.
Всё это Николай Сергеевич разглядел сразу, лишь посмотрев в его глаза. Ирина Васильевна почувствовала изменения в сыне по-женски — быстрее и острее мужа. И Алёше показалось, что в её глазах при осознании этой перемены мелькнул испуг. Повисла пауза. Мать стояла, обняв сына, не решаясь отступить даже на полшага, чтобы взгляд в эти родные и незнакомые глаза не подтвердил первую мысль — сын стал другим. И… чужим?
Неловкую обстановку разрядил Николай Сергеевич:
— Что ж мы стоим? Пойдём, Ириша, познакомим нашего старшего с братом и сестрой.
— Да-да, — ответила Ирина Васильевна, пряча влажные глаза, — конечно, пойдём.
Они прошли в дом и на цыпочках перешагнули порог детской. В двух деревянных детских кроватках спали, раскинув в стороны ноги и руки, два карапуза — розовых родных комочка в свободных распашонках из тонкой байки. Они были совершенно одинаковы, отличаясь лишь цветом окаймляющей чепчики ленты. Алёша склонился над одной кроваткой. Младенец спал, забавно оттопырив нижнюю губу.
— Это кто? — шёпотом спросил он.
— Алёша! — с укоризной посмотрела на него Ирина Васильевна. — Видишь, розовое — значит, это Серафима. У Сашеньки синий цвет. Должен бы знать.
Верно! А Алёша совершенно забыл об этой традиции. Интересно, в Парагвае она тоже в ходу? Он повернулся к Александру и прошептал:
— Ну, здравствуй, брат.
Саша, словно услышав сквозь сон его слова, заёрзал, заворочался в кроватке и, наморщив нос, чихнул.
— Пойдёмте во двор, — сказала Ирина Васильевна. — Пусть поспят. Отдохну хоть.
…Алёша бездельничал. После Есенина он прочитал все немногочисленные русские книги, которые нашёл в доме. Кажется, отец начал собирать библиотеку, но пока не слишком преуспел в этом. Потом хозяин бакалейной лавки, расположенной через два дома от них, усатый пожилой парагваец с грустными глазами, по имени Рамон, чрезвычайно хорошо относившийся к Алёше, как к воевавшему иностранцу, дал ему переведённый на испанский язык роман "Сокровища президента Парагвая" пера итальянца Эмилио Сальгари о событиях семидесятилетней давности — войне Тройственного альянса, в которой Парагвай сражался против коалиции Бразилии, Аргентины и Уругвая. Роман был историко-приключенческим, но с сильным креном в сторону приключений и в ущерб историчности. Читался он легко, и Алёша проглотил книгу за один день. Подумал, что идея путешествия героев произведения по воздуху наверняка навеяна Сальгари жюль-верновским романом "Пять недель на воздушном шаре", только у Жюля Верна описание было всё же правдоподобней.
Когда он возвращал книгу бакалейщику, тот посмотрел на него своими грустными глазами:
— А у меня ведь сын тоже там был. В последнее наступление.
Алёша растерялся. Он уже начал привыкать к мирной жизни, и то страшное поражение осталось где-то далеко, стало забываться — не насовсем, нет! Воспоминания о нём просто начали терять свою остроту, уступая место насущным заботам.
— Он жив? — спросил Алёша, не зная, что ещё он может сказать застывшему в тревожном ожидании отцу солдата.
— Известий нет. Он у меня пехотинец. У них тоже был русский офицер. Он погиб.
Алёша понял, что сын бакалейщика служит в дивизии, где начальником штаба был Николай Гольдшмидт. Губы Рамона начали дрожать:
— Как думаешь, может, он живой?
— Не знаю, — медленно ответил Алёша. Ему очень хотелось обнадёжить Рамона, но это было бы неправильно. Ложь всё равно всплывёт, и тогда горе отца, если сын, которого он посчитает выжившим, погиб, будет стократ сильнее. — Мы перешли Пилькомайо. Может, он сделал то же. Нас аргентинцы отпустили, но, может, кого-то они интернировали до конца войны.
— Да! — Глаза парагвайца загорелись. — Я тоже так думаю.