Страница 58 из 105
— Я там, где могу принести пользу. Врачи это поняли и пустили меня в госпиталь. Здесь кормят, а я помогаю. — Шаман хихикнул. — Или они мне помогают.
Алёша раньше уже слышал, что боливийцев используют на различных работах и даже сдают "в аренду" хозяевам чакр и мелких мастерских, где пленные работают за еду. О том, чтобы бежать, никто из них и не помышляет, предпочитая дожидаться окончания войны в парагвайском тылу.
Поэтому не было ничего невероятного в том, что пленный вражеский солдат стал медбратом в госпитале. То, что он принадлежит к гуарани, скорее всего, стало для людей, ответственных за распределение пленных на работу, весомым аргументом при выборе для него рода занятий.
— Узнал, — улыбнулся шаман. — Но не вспомнил.
Алёша хотел спросить — что же он должен был вспомнить, но шаман жестом остановил его. Просто сделал вялое движение правой рукой с полусогнутыми пальцами, и ему расхотелось о чём-то спрашивать. Напротив, появилось желание откинуться на подушке и расслабиться. Спать… Спать…
— Поспи, — словно отвечая на его мысли, произнёс шаман, — а я тебя лечить буду. А то эти доктора ничего не умеют.
Уже сквозь полудрёму он видел, как шаман произносит над ним какие-то слова, почти беззвучно шевеля губами, потом переливает из одной раскрашенной плошки в другую то ли воду, то ли какую-то другую жидкость. Потом жжёт прямо в палате пучки сухой травы, отчего помещение наполняется ароматным, но не удушливым дымом — густым, жёлтым, поднимающимся к потолку такими плотными клубами, что их, кажется, можно пощупать руками. Чётко очерченными, упругими клубами. "Сейчас кто-нибудь прибежит, — подумал Алёша, проваливаясь в сон, — подумают, что пожар…"
Утром, как и накануне, его разбудила беседа Ивана Христиановича и доктора Антонио.
— Кажется, ухудшения нет, — говорил парагваец, внимательно рассматривая Алёшино лицо.
Заметив, что пациент открыл глаза, сказал:
— А сейчас меряем температуру.
Алёша взял градусник. Врачи присели на табуреты.
— Как самочувствие? — спросил по-русски Иван Христианович.
— Спасибо, — хрипло ответил Алёша, — держусь.
— В этом я не сомневаюсь, — сказал доктор, — расскажи, что ты ощущаешь: голова болит, рана или ещё что-то?
— Рана. Всё тело болит, как будто по мне танк проехал, и во рту пересохло. И голова немного.
Доктор Антонио оттянул вверх веки и посмотрел в глаза. Пощупал пульс.
— Восемьдесят два удара в минуту. Немного учащённый для его возраста, белки глаз нормального цвета. Кажется, состояние стабилизировалось.
— Стабильно тяжёлое, — сказал Иван Христианович.
— Да, о положительной динамике говорить рано, но, кажется, тенденция неплохая.
— Я есть хочу, — сказал Алёша.
Врачи переглянулись.
— Экий ты! — засмеялся Иван Христианович. — Сначала давай температуру измерим. Да не тяни градусник, подожди ещё две минуты.
Температура оказалась на целый градус ниже, чем накануне, но была всё ещё достаточно высокой.
— Итак, молодой человек, — тоном лектора произнёс доктор Антонио, — продолжаем лечение. Не забываем о процедурах, правое лёгкое вам следует основательно пролечить. И хорошее питание. Сейчас идите в столовую, я распоряжусь, чтобы вам была назначена диета.
— Доктор Антонио, Иван Христианович, — с мольбой сказал Алёша, — скажите, Роберто Фернандес в госпитале? И что там, на фронте?
Несколько секунд висело молчание, потом Иван Христианович произнёс:
— Фернандес в госпиталь не поступал. А на фронте, — он помрачнел, — ты сам должен понимать. Несколько наших дивизий разгромлены. Много погибших и пленных. И раненых. Госпиталь загружен полностью.
Он в задумчивости пожевал губами. Алёша молчал, переживая отсутствие известий о Роберто. Жив ли? Может, он из-за ранения остался в Аргентине и просто не может добраться до Асунсьона? Доктор Антонио, не понимая русской речи, просто стоял молча.
— При отступлении от Каньяды погиб наш соотечественник, — произнёс Иван Христианович. — Николай Иосифович Гольдшмидт[81].
— Вы его знали? — спросил Алёша.
— Немного. Капитан. Он был начальником штаба пехотной дивизии. А в мировую — только прапорщик. Многие русские сделали в Парагвае неплохую карьеру.
Алёша не знал, что ответить. Он привык к смертям людей, с которыми много дней находился рядом и делил все опасности военной жизни. Его тоже могли убить. Вот упала бы та мина чуть ближе — и вместо осколочного ранения лёгкого ему вполне могло оторвать голову. Раньше он известия о смерти русских участников войны воспринимал как сообщения о смерти родственников, но это всё было до первого сражения, в котором ему довелось участвовать. С тех пор боль утраты… притупилась, что ли? Он стал спокойнее относиться к смерти, хотя, конечно, не боятся её только глупцы или те, кому уже нечего в жизни терять. А Гольдшмидта он даже не знал.
— Он говорил, что помнит меня ещё по мировой войне, — грустно сказал Иван Христианович, — что я доставал из него австрийскую пулю. Из левого плеча. А я абсолютно ничего не помню. Сколько тогда было этих операций — всё смешалось в голове: лица, раны, куски стали, латуни, свинца разного вида. Колотые раны, резаные, рубленые. Изъеденные хлором лёгкие. Человек очень изобретателен в искусстве уничтожения другого человека. Там ему удалось выжить, но смерть догнала его через много лет и много тысяч вёрст.
Алёша видел, что Иван Христианович разволновался и ему самому нужна помощь — пусть не медицинская, а обычная, человеческая. Очевидно, о чувствительности пожилого хирурга было известно и доктору Антонио. Уловив состояние коллеги, он негромко кашлянул и сказал:
— Доктор Дзирне, пойдёмте, вас ждут другие пациенты.
— Да, конечно, — ответил Иван Христианович, — я готов.
Он взглянул на Алёшу:
— Вы показали себя молодцом, юноша. Продолжайте выздоравливать теми же темпами.
— Я постараюсь, — ответил ему Алёша на прощание.
Поздно вечером снова появился шаман, и Алёша удивился, почему его целый день не было видно. Впрочем, он объяснил это большой занятостью, из чего Алёша сделал вывод, что персонального медбрата ему всё же не выделили.