Страница 56 из 105
Дверь палаты открылась. Шахматисты оторвались от игры, заулыбались и схватились за прислонённые к стене костыли, чтобы стоя приветствовать вошедшего. Это был одетый в белый халат высокий мужчина лет семидесяти, обладатель блестящей лысины и пышных седых усов с любовно подкрученными концами. Мельком глянув на Алёшу, он обратился к игрокам по-испански:
— Как себя чувствуете, господа больные?
— Спасибо, доктор, хорошо, — ответил тот, что был без ступни, и его товарищ кивнул, — скоро бегать будем. Когда нас домой отпустят?
— Недели две ещё придётся полежать, — ответил врач, — и вы подлечитесь, да и командиры ваши все нужные документы оформят.
Не слушая ответа, он повернулся к Алёше и сказал по-русски:
— Ну что, молодой человек, где вас так угораздило-то? И как вас зовут?
Алёша до того отвык от родного языка, что сразу и не понял, о чём его спросили. Через несколько секунд, осознав, что перед ним соотечественник, улыбнулся радостно, как ребёнок:
— Алёша. Степанов. Миномётный осколок.
— Очень приятно, Алёша. А меня зовут Иван Христианович[76]. Я хирург. Про осколок мне уже сообщили. Повторю вопрос: при каких обстоятельствах получили ранение?
— Война, — пожал Алёша плечами. — Попали под миномётный обстрел. Хорошо ещё, ушли на аргентинскую территорию. Там и прооперировали. Потом трое суток сплавлялись по реке до Асунсьона.
— М-да, — задумчиво произнёс Иван Христианович, — кажется, Бог вас любит. С таким ранением — да три дня сплавляться на лодке…
Он в упор посмотрел на Алёшу:
— Однако мудрую русскую поговорку забывать не следует.
— Какую?
— И даже не одну. Вот, например: "На Бога надейся, а сам не плошай". Или другую: "Бог-то Бог, да и сам не будь плох". А поэтому призываю вас, юноша, соблюдать мои указания предельно точно и в полном объёме.
— Мне уже лучше, чем вчера, — сказал Алёша.
— Обманчивое состояние, юноша, обманчивое. Всё может измениться в мгновение ока. Все пилюли, которые я вам пропишу, будьте любезны, принимайте без разговоров. И не забывайте про ингаляции. А вот двигаться надо пока поменьше. Только на процедуры и обратно. И по нужде, конечно.
— Хорошо, Иван Христианович. Я и сам умирать не хочу, — пошутил Алёша. — Скажите, прошу вас. Вслед за мной должны были привезти моего друга, его зовут Роберто Фернандес. Он поступал в госпиталь? Он офицер, командир роты.
От волнения он даже сел в кровати, морщась от боли. Врач задумался:
— Фернандес? Нет, кажется, в последние три дня офицеров с такой фамилией не поступало. Но я узнаю. Возможно, что-то упустил. Возраст всё-таки.
Алёше хотелось ещё поговорить с Иваном Христиановичем. Только сейчас он понял, насколько истосковался по родной речи! После первых услышанных русских слов у него в голове словно что-то затрепетало, как бабочка у зажжённой электрической лампочки, и даже зачесалось. Те редкие и короткие разговоры с Гусятниковым приходилось вести на испанском или на гуарани, чтобы было понятно другим офицерам батальона. А тут… Но врач, кивнув на прощание, уже вышел из палаты.
Шахматисты, прислушивающиеся в звукам незнакомой речи, едва за ним закрылась дверь, оставили игру и повернулись к Алёше.
— Эй, русский, — сказал тот, у которого не было ноги до колена, — это ты из тех, кто трое суток в Каньяде боливийцев за нос водил?
— Наверно, я, — ответил Алёша. — Только я не один.
— Знаем. Ребята, которые с тобой были, рассказали. Они в другом корпусе, для легкораненых. Говорят, в Аргентину ушли?
— Да.
— И вас в Пилькомайо чуть кайманы не съели.
— Не съели.
— Хорошо, что пираньи не напали. Они, может, всех не съели бы, но откусили бы что-нибудь, без чего лучше и не жить.
Они рассмеялись. Алёша тоже улыбнулся, хотя мысли его носились далеко — там, за полтысячи километров отсюда, где осталась половина его взвода и Роберто. Из разговоров во время сплава он понял, что раненых, кроме Роберто, было четверо, и все — неопасно. Но вот командир роты… почему же их нет так долго? То ли врачи действительно борются за его ногу, то ли… Алёша не хотел продолжать мысль. Он снова лёг и укрылся простынёй. Его начинало знобить. Алёша взял сложенное в ногах одеяло и укрылся им. Озноб не прекращался. Он потрогал голову: кажется, поднимается температура.
Заканчивалась парагвайская осень, надвигался июнь — первый зимний месяц. И хотя дневная температура нечасто опускалась ниже двадцати градусов по Цельсию, ночью иногда могло быть довольно холодно. Но сейчас только вечер и за окном стоит жара.
— Ребята! — позвал Алёша шахматистов, которые, оставив раненого в покое, снова уселись за доску. — У меня, кажется, жар начинается. Или озноб, чёрт их разберёт. Позовите кого-нибудь.
Шахматисты, оторвавшись от игры, посмотрели на него, потом разыграли на руках "камень, ножницы, бумага", и проигравший вышел из палаты. Через несколько минут он вернулся с санитаром. Алёша, которого трясло всё сильнее, заметил у него пустой по локоть правый рукав больничного халата. Очевидно, это был бывший солдат, после ранения и ампутации оставшийся при госпитале.
Санитар с важным видом протянул Алёше медицинский термометр и присел на кровать, дожидаясь результатов измерения. Взглянув на серебристый столбик ртути, далеко переваливший за тридцатидевятиградусную отметку, присвистнул и выбежал из палаты.
Вскоре появился парагвайский доктор — среднего роста смуглый крепыш с голубыми глазами, контрастирующими с его явно неевропейским обликом. Он ещё раз поставил градусник, оттянул Алёше верхние веки, внимательно рассматривая белки глаз, пощупал под челюстью и в подмышках. Взглянув на градусник, ничего не сказал, а, достав из принесённой с собой сумки с красным крестом ампулу, сноровисто вскрыл её наждачным резаком и набрал содержимое в шприц, который извлёк из ещё тёплого блестящего бикса[77].
— Родные есть? — спросил врач по-испански.
— Всё так плохо? — слабо улыбнулся Алёша, мгновенно выстроивший логическую цепочку, последним звеном которой было извещение родственников о кончине героя.
— Ещё не знаю, — не стал лукавить парагваец, — ночь переживёшь, а завтра придёт доктор Антонио. Это его специализация.
— Есть. Здесь, в Асунсьоне. Но извещать пока не надо.