Страница 51 из 105
Около минуты Гусятников стоял в задумчивости, слушая споры своих подчинённых. Потом откашлялся и громко сказал:
— Господа офицеры!
Разговоры затихли. Все посмотрели на командира батальона, принявшего решение об их дальнейшей судьбе.
— Господа офицеры! — торжественно произнёс Гусятников. — Несмотря на поражение, война продолжается. И мы не имеем права дать врагу понять, что мы испугались и полагаемся на его милосердие. Поэтому мы забираем раненых с собой. Думаю, они сумеют восстановить здоровье и ещё покажут, кто в действительности лучший солдат в Чако.
В ответ на его краткую речь офицеры батальона взорвались одобрительными криками. Алёша слышал, как рядом с ним кто-то сказал негромко и радостно стоящему рядом товарищу:
— Я же говорил, что будет так!
— Каждого раненого будут нести четыре бойца, — приказал Гусятников. — Каждые два часа — смена. Готовность к выступлению — через пятнадцать минут. Выполнять!
Все разошлись по своим ротам и взводам, и возникла обычная суета, которая всегда бывает в армии, когда подразделение после отдыха собирается выступать в поход. Но в суете этой не было ничего беспорядочного. Каждый знал своё место и свою задачу — и так тоже бывает всегда, если солдаты хорошо обучены и командиры отдают ясные, понятные и целесообразные приказы.
Спустя десять минут рота Роберто стояла, полностью собранная и экипированная. Единственный тяжело раненный уложен на носилки, стоящие на земле. Рядом переминались с ноги на ногу четыре крепких бойца, назначенные для его переноски. Гусятников кивнул, давая понять, что оценил точность и быстроту выполнения Фернандесом приказа о выступлении, и подошёл к обгоревшему огнемёту, который боливийский солдат сбросил с себя в надежде вырваться из столба объявшего его пламени. Командир батальона тронул резервуар носком сапога и рукой подозвал офицеров роты. Когда они подошли, сказал:
— Германский. Встречал я такие. В конце мировой войны немцы их часто использовали. Векс[72]. Предназначаются они для городского боя, когда противник засел в подвале или в укреплении. Штурмовать — значит гробить своих солдат. Тогда огнемёт подходит лучше всего. Ужасное оружие.
Гусятников постоял некоторое время, усмехнулся:
— Ума не приложу, почему боливийцы решили использовать огнемёт в полевых условиях. Здесь эффективность его невысока. Что и подтвердило нынешнее сражение. Разве что по нервам бьёт здорово. Да, наверно, именно поэтому. Но вот в городе, — он снова усмехнулся, и глаза его блеснули как-то нехорошо, — огнемётчиков мы в плен не брали. Никогда.
К Гусятникову подошли командиры других рот и доложили, что всё готово к выступлению. Командир батальона с грустью посмотрел на них, потом на Роберто.
— Господа, как ни тяжело мне об этом говорить, но противник легко нас нагонит, потому что мы не сможем двигаться быстро. Поэтому я принял решение — одну роту оставить в арьергарде.
Повисла тишина. Все понимали, что это значит. Кому-то надо прикрыть тыл отступающего батальона, чтобы ценою своей жизни спасти других. Без сомнений, оставшимся придётся крайне тяжело. Батальон с трудом отбил ночное нападение, поэтому та рота, что окажется одна против значительно превосходящих сил противника, почти обречена. Сдаваться нельзя, ведь тогда враг сумеет быстро нагнать батальон. В том-то и смысл, чтобы задержать боливийцев как можно дольше. А это — смерть. Почётная, достойная уважения, но смерть. Гусятников посмотрел на Роберто:
— Это будет твоя рота, Фернандес. Твои бойцы подготовлены лучше других, поэтому, вероятнее всего, сумеют справиться с поставленной задачей.
Роберто молча кивнул.
— Боевая задача — задержать боливийцев на трое суток. Да, Фернандес. С минимальной рекогносцировкой, без миномётов и пулемётов. Все боевые решения — на тебе. Разрешаю любой манёвр. А теперь командиры остальных рот передадут твоим бойцам половину оставшихся боеприпасов, а вы им — своих раненых.
— У меня несколько человек ранены легко, — сказал Роберто, — они не захотят уходить.
— И всё же они уйдут. А раненые у тебя ещё будут. И не только раненые.
Гусятников взглянул на Алёшу и сказал по-русски:
— Ну что, морда рязанская? Не знаю, как буду в глаза Николаю Сергеевичу и Ирине Васильевне смотреть. И брату твоему с сестрой, которых ты ни разу не видел. Но… по-другому я не могу. Нельзя.
— Понимаю, господин майор… Виктор Андреевич, — ответил Алёша, стараясь, чтобы голос его не дрогнул.
— Считай, что Таракановку свою защищаешь. Хоть и не помнишь её, но — Родина. А вместе с Таракановкой — отца и мать. И двойняшек. Помни об этом.
Приняв от уходящих боеприпасы, остающиеся молча провожали их взглядом. Все были сосредоточены и мрачны. Лишь на лице Родриго-Шутника светилась обычная полуулыбка. Тут же, когда последний из уходящих скрылся в зарослях кустарника, обнаружилась первая неприятность: Родриго был ранен. Но легко, поэтому и сумел скрыть от всех это обстоятельство.
— Ну и как ты воевать собрался? — мрачно спросил его Роберто.
— Я же правша, — ответил тот. — А ранение в левую руку. Да разве это ранение? Кожу чуть-чуть содрало да мышцы немного повредило.
Роберто велел снять повязку и осмотрел его рану. Действительно, след на плече от боливийского штыка не был глубоким, и, кажется, крупные кровеносные сосуды не повреждены. Фернандес слегка хлопнул его по предплечью, внимательно наблюдая за выражением лица. Родриго ни мимикой, ни движением тела не выдал, насколько болезненным был этот несильный удар, но по расширившимся зрачкам Роберто догадался, что рана доставляет Шутнику значительные неудобства.
— Лучше бы ты ушёл, — сердито сказал он.
На лице Шутника едва не навернулись слёзы. Не унывавший ни в каких, самых тяжёлых ситуациях, только что стойко перенёсший острую физическую боль, он не смог вынести сомнения уважаемого и даже почитаемого им командира роты в его способности воевать не хуже других. Его лицо стало похожим на лицо ребёнка, которому протянули и тут же спрятали конфету. Алёше даже стало его жалко.
— Воюй, — сказал Роберто, — но поблажек тебе из-за ранения не будет. Не до того сейчас.
Рот простодушного Шутника тут же растянулся в улыбке, и Алёше показалось, что вокруг стало немножко светлее, чем в самый светлый день. Даже самому захотелось улыбнуться. Роберто только хмыкнул, глядя на эту картину. Его левая рука лежала на загривке Дона Педро, слегка поглаживая короткую шерсть ягуара.