Страница 75 из 92
Вечер выдался замечательный: теплый, безветренный и пахнущий летом. Окна в холл были открыты настежь, часть столов и даже пара диванчиков выставлены на улицу. Ямакава стоял в стороне, в тени одного из контейнеров, и с удовлетворением наблюдал, как его отряд растворяется среди других колонистов. Кто-то — со спасателями, кто-то — в смешанной компании инженеров и медиков, Гамилькар так вообще с открытым ртом слушает рассказы Ани о теплицах. При этом внутренние связи в отряде были все так же крепки: бывшие вейверы то и дело переглядывались, проверяя друг друга, а Дебора, которая из-за своей специализации на автономных космических аппаратах проводила почти все время на станции, явно соскучилась по остальным и теперь что-то увлеченно обсуждала с Гвен. Совместная работа, да что там, гонка со временем, битва с неумолимым хаосом вероятностей спаяла экипаж Б-32 крепче, чем любой тренинг в уютной Метрополии. И то, что никто из вейверов не оказался лишним в этой дружной команде, Ямакаву очень радовало.
«Никто?» Вернону было страшно подходить и к своим товарищам, и к другим колонистам. В его голове никак не укладывалось, что эти люди понимают друг друга, доверяют друг другу, никогда при этом достоверно не зная, что чувствует их собеседник. Безразличие, скрытое за вежливой улыбкой, обожание и смущение, спрятанные за внешней холодностью. Все они живут в этой неопределенности, вынужденные полагаться лишь на косвенные признаки внешних проявлений. «Это какая-то магия. Этого просто не может быть».
Вернон тихонько ударился затылком о контейнер, к которому прислонялся. «Если бы я не ощущал истинных эмоций людей вокруг, не заражался бы ими, никакая „прививка от самоубийства“ не помогла б мне получить назначение на вейв».
После возвращения с Аделаира Вернон нашел способ раздобыть доступ к полным досье всех членов своей команды. Тогда они с Робом узнали и про «прививку», и про ALw541. Руководство ЭПВ не верило, что с этим генетическим браком Вернон доживет до вейва, тем более для Bear требовалось как минимум на два года больше.
Создателей «физиологического оптимизма» заставили доказывать, что их идея работает, и обычных тестов на психологическую устойчивость для этого было недостаточно. Боясь запустить действие ALw541, экспериментаторы тщательно следили за симпатиями Вернона. Стоило им заметить привязанность — и человек исчезал из его жизни. А вот агрессивные, склонные к садизму индивидуумы оставались надолго. «Если бы не дополнительная, никак не завязанная на развитие личности способность к эмпатии, я бы, наверное, просто не узнал, что уважение, сострадание и забота вообще существуют». Вернон хорошо помнил вспышки чертовой «прививки» из того периода, когда он хотел просто провалиться в беспамятство, но его выталкивало в кристально чистое и четкое сознание, как тяга выпихивает над облаками оранжевую каплю флаера. Каждый раз, в унижении и боли, он снова и снова обещал себе, что найдет способы избегать своих обидчиков, что он будет учиться и тренироваться, что он станет достоин заботы, уважения и безопасности, что оправдает надежды тех, кто исподтишка смотрел на него с жалостью и сочувствием.
«Что, если бы я не знал, что существует сочувствие?» Впервые он встретил Дебору на хилмидской базе ЭПВ, в общих душевых возле спортзала. Она тогда не могла защитить его от мучителей, но, когда они ушли, подошла помочь. «Если бы я тогда ей не поверил, то так и умер бы в одном из лагерей программы, не попав на вейв». Но он поверил. И оказался в команде Бориса Самировича Нгуена, единственного человека, который, как потом оказалось, обладал необходимым влиянием, чтобы его взять.
Вернон глубоко вздохнул, в который раз пытаясь успокоиться. Габа все-таки затренькал что-то веселое, несколько человек встали в хоровод и полушутя-полувсерьез стали исполнять какой-то простенький народный танец. Взгляд Ямакавы скользил по лицам отдыхающих людей. Разные формы, разные цвета, разные выражения. Еще вчера Вернон чувствовал себя частью этой разношерстной команды, а сейчас он словно впервые вошел в дом, который Борис построил для своего экспериментального вейва. Слишком другой. Чужой. «Даже в таком разнообразии новость о функциональной эмпатии вызовет переполох». Вернон прислушался к стуку своего сердца, тяжелому и размеренному. «Нас таких четверо». Эта мысль крохотным солнечным зайчиком скользнула в темную бездну его внутреннего Ада. Цифры успокаивали Ямакаву, помогали почувствовать хоть какой-то контроль. «Трое из нас Bear, у двоих ALw541. Прививка от самоубийства одна, но у Олифера вон одно бессмертие и странные рисунки на лице».
Судорожный вздох. Сердце резко ускорило ритм. Начинать подсчеты было плохой идеей. «Семьдесят три». Столько раз Вернон Ямакава умер.
Тонкие холодные дорожки слез на щеках. Взгляд остановился на Малинике. Присела на стол возле кулера, со стаканом воды в руках. Смотрит на него. Беспокоится. На таком расстоянии слез она не заметит. Вернон — единственный здесь, кто может ей солгать. Ему лишь надо кивнуть успокаивающе, дескать, все в порядке. «Ну же!» Пошевелиться невозможно, кажется, что в шею вставили металлический штырь.
Она кивает первой. Видит, что ни хрена не в порядке. Валидирует его боль. Верит, что он справится. Предлагает помощь. Знает, что нужно время. Не лжет.
«Все верно. Мне нужна твоя помощь, и я за ней приду. Только вот выберусь немного повыше из этой темной ямы. Я знаю путь наверх и физиологически не могу в эту яму упасть…»
У Ямакавы потемнело в глазах.
«А что чувствовали все те, кто, умирая рядом со мной, в последний момент жизни получали этот проклятый заряд оптимизма?» Он решительно вытер лицо рукой, сдирая паутину очередного черного озарения. «Зато сколько из них выжило!»
Именно за эту мысль он цеплялся последние шесть часов, сначала поглощая калории, а потом — лежа под аппаратом замены крови, и медленно, маленькими шажками собирая в своей голове новое представление о мире и самом себе. Десятки странностей, преследовавших его всю жизнь, подходили к функциональной эмпатии, как детали Платеха к энергетической установке.