Страница 10 из 12
– Это моя дочь Марленикен, – проговорил он, переступая порог. – Как видите, она у меня тихоня, рот на замке держать умеет. Так что если вы хотите сохранить все в секрете, то она – самая подходящая для вас ведьма.
– Замечательно, – откликнулся Деркач. – Тогда мы хотели бы сразу приступить к делу.
Севастьян по-прежнему смотрел себе под ноги, но Деркач пихнул его локтем, заставляя поднять глаза. Наши взгляды встретились лишь на мгновение, но я успела понять: он узнал меня. И вместе с этим узнаванием в его глазах промелькнуло и еще кое-что, неожиданное и странное: страх. Промелькнуло – и сгинуло прежде, чем я смогла понять, в чем дело.
Возможно, Севастьян боялся ведьм. Родиняне отличались суеверностью.
Глядя на то, как он заходит к нам в гостиную, я чуть не разрыдалась – настолько абсурдная складывалась картина. Сам Севастьян Резкин топчется по моему паркету, усаживается на мою кушетку – в каких-то четырех шагах от той самой кухни, где я взбиваю яйца для млинцов, мурлыкая под нос какую-то песенку. Неужели это мое затаенное ночное желание привлекло его сюда? Но я тут же отогнала эту мысль прочь – нет, такими чарами я не владела.
Нет-нет, это просто чудовищно неудачное совпадение, из-за которого может сорваться выгодная сделка.
Батюшка вернулся на диван, велев Севастьяну сесть в кресло. Его голос звучал глухо и как будто издали – таким я слышала его, когда лежала в ванне, с головой погрузившись под воду.
Деркач оживленно щебетал. Батюшка снова принялся за еду. А я так и стояла как истукан, пытаясь сдержать подступающие слезы, когда батюшка громко и резко сказал:
– Марленикен, не будь грубой. Предложи гостю чего-нибудь.
Я встряхнулась, как блохастая собака, стараясь не смотреть на Севастьяна.
– Хотите выпить, господин Деркач? – Даже привычные слова отчего-то горчили на языке, как пепел. – У нас есть ежевичный квас.
– Нет, дорогая, спасибо, – улыбнулся тот с тщательно выверенной дозой вежливости. – Скажите мне, какой вид колдовства вы практикуете? Вы ясновидица? Знахарка? Френолог?
Я напряглась. К горлу подкатил ком, и, пожалуй, меня вывернуло бы прямо на ковер. Но суровый батюшкин взгляд дал мне сил пробормотать:
– Нет, сударь.
– Я водил Севу к френологу здесь, в Обле, но тот не особо помог. Зато сказал, что мозги йехулей приспособлены к капитализму. Ну, с этим-то не поспоришь – достаточно взглянуть на их собственные улицы. Их-то бизнес процветает! В общем, как бы там ни было, я надеюсь, что вы сможете разобраться в вопросе, с которым не смогли справиться прочие доктора, и поймете, что за недуг терзает Севу.
Я едва слышала, что он говорит, – кровь шумела в ушах, как вешний поток. Кое-как я повернулась к Севастьяну. Тот развалился в кресле с раздраженно-усталым видом. Ничто в его облике не выдавало какого-то особенного недуга, кроме разве что синяков под глазами. Я вспомнила, как Севастьян выглядел вчера ночью в переулке, когда с его подбородка капала желчь. Алексей заверил, что к утру с Севастьяном все будет в порядке. Возможно, Деркач попросту не знает про пол-литра водки…
– В чем выражается этот недуг? – спросила я у Деркача. Заставить себя обратиться напрямую к Севастьяну я так и не смогла.
Деркач перегнулся через стол и похлопал Севастьяна по колену. Тот мигом напрягся. Лишь спустя одну долгую секунду его плечи, обтянутые черной курткой, снова расслабились, и время опять потекло с привычной скоростью. Севастьян взглянул на меня – пряди темных волос упали на лоб.
– Да как-то и рассказывать особо нечего, госпожа Ващенко, – проговорил он, уверенно глядя мне в глаза. Голос у него оказался низкий и спокойный. – Я, как бы это сказать, заболеваю в последнее время после выступлений. Такое бывало периодически еще в Аскольдире, но с тех пор, как я приехал в Облю, такое случается все чаще.
Услышав собственное имя из его уст, я невольно залилась румянцем. Как будто Севастьян, просто глядя на меня, каким-то образом мог почувствовать, что сегодня ночью я ласкала себя, представляя его лицо. От этой мысли мне становилось дурно. И еще хуже я чувствовала себя, понимая, что он меня узнал и в любой момент может раскрыть мою тайну, так что молилась про себя всем богам из батюшкиного кодекса, которых только могла вспомнить, чтобы Севастьян промолчал, чтобы потолок обрушился и придавил меня, чтобы Индрик проснулся и снова начал громогласно рыдать, чтобы безглазые вороны налетели и разбили окно…
Но ничего не произошло. Мои молитвы всегда выходили какими-то сбивчивыми и неловкими, к тому же в капиталистической Обле наши боги были бессильны.
Я с неимоверным трудом прокашлялась.
– И как давно вы покинули Аскольдир?
– Шесть месяцев назад, – откликнулся Севастьян и оглянулся на Деркача – тот до сих пор не убрал руку с его колена.
– Да, все верно, – подтвердил Деркач. – Плюс-минус пара недель.
Его улыбка казалась какой-то неестественно радостной и напоминала мне веселенькие ангельские улыбочки фарфоровых куколок Ундины. Все они переехали ко мне в спальню после того, как Ундина заявила, что уже слишком взрослая, чтобы играть в куклы.
– В каких вы отношениях? – Вопрос соскользнул с языка прежде, чем я успела его прикусить. – В смысле, с Севастьяном.
– Я его антрепренер[2], – ответил Деркач, надувшись от гордости. – Я опекаю Севу с тех пор, как ему сравнялось двенадцать. Именно я обеспечил ему место солиста в Облинском театре балета.
В комнате повисла тишина. Батюшка застыл, не донеся до рта вилку, а затем по его лицу пробежала тень. Он со свистом втянул воздух сквозь зубы, и я похолодела от ужаса, заметив хорошо знакомую морщинку, обозначившуюся между его бровей. Я замерла, как кролик в саду перед нападением нашего шипохвостого чудовища.
– Значит, ты танцор, – проговорил батюшка, выплевывая каждый слог, как сгусток крови.
– Ну да, конечно, – ответил Деркач. – Самый молодой солист из всех, что выходили на сцену Облинского театра.
Я сдавленно охнула, но меня, похоже, никто не услышал. В длинном списке всего, что батюшка ненавидел в капиталистической Обле, театр балета занимал первую строчку. Такую жгучую ненависть у батюшки не вызывали ни ионикийские морские торговцы, якобы тащившие с востока рыбный смрад, ни йехули – эти, по его словам, сосали из города деньги, как упыри – девичью кровь, норовя не оставить ни капли. Он ненавидел хлопчатобумажные фабрики и работяг-поденщиков, заводы, выплевывающие удушливо-черный дым в серое, как тюленья шкура, небо.
Но театр балета он ненавидел больше всего.