Месопотамия

Дни Гертруды летели безрадостно и однообразно. Она вставала ранним утром, выполняла серию упражнений, которым ее научил Корнуоллис, поклонник шведской гимнастики. «Это все, что мне от него осталось», – размышляла она, принимая душ. Потом мисс Белл обменивалась парой слов с Мари – единственной, кого она оставила из прислуги, – без аппетита съедала несколько ложек йогурта и яйцо. Вопреки данному отцу обещанию, после завтрака Гертруда закуривала сигарету и кашляла – все больше и сильнее; затем отправлялась в сад, убирала опавшие накануне листья, поливала цветы и кормила животных, а после широкими шагами цапли возвращалась к своим черепкам, керамике и каталогам, стараясь не промокнуть – в Багдаде выдалась особенно дождливая зима. После обеда Гертруда писала письма родственникам – ее послания становились все короче и короче, потом пробегала глазами

Times

и романы, которые присылал ее старый продавец. Когда позволяла погода, Гертруда выходила на вечерние прогулки. Она бродила вдоль реки или по улице Рашида, полной босых паломников, шейхов в тюрбанах, иудейских священников, верблюдов, «фордов» и проституток из большого борделя у Ворот Султана, которых можно было опознать по синим носочкам, что виднелись из-под их длинных строгих абай. Эта пестрота быстро утомляла мисс Белл, и она довольно скоро возвращалась к себе, садилась у камина и предавалась стародевическим развлечениям: разгадывала кроссворды или раскладывала пасьянсы. Если вдруг звонил телефон, Гертруда подскакивала от неожиданности – она почти ни с кем не виделась и не разговаривала. Обществу скучных и надоедливых людей мисс Белл предпочитала одиночество.

Узнав о ее проблемах со здоровьем, Фейсал пригласил Гертруду провести конец 1925 года в его владении на восточных границах Ирака. Несмотря на зажатую между колен грелку, во время путешествия Гертруда простудилась, и к приезду на место ее мучили жар и боли в груди. У нее начался плеврит: все время в гостях у монарха она провела в постели. День и ночь за ней следили медсестры и Корнуоллис: как ребенка, он гладил ее по горячему лбу. Гертруда поправилась, но по приезде в Багдад ее ждал новый удар: всего в сорок лет ее сводный брат Хьюго умер от сильнейшего тифа. Это известие лишило Гертруду сил. Молли и Флоренс просили ее вернуться в Лондон: «Папа ужасно подавлен. Твой приезд очень бы его поддержал. Мы очень волнуемся». Гертруда ответила, что она обязательно приедет – не может же она «оставаться одна всю жизнь», но не сейчас: «в нынешнем состоянии мне не по силам долгое путешествие».

Пожилой Мари она велела пошить новые шторы, навести порядок в комнатах, разобраться в платяных шкафах. Ванную комнату Гертруда решила перекрасить в розовый. Лежа на софе, мисс Белл командовала Мари, обитое плюшем кресло переезжало шесть раз, прежде чем Гертруда велела поставить его на веранду. Потом она захотела остаться одна. Зачем все это? Для кого все это? Чего ради? «До чего я жалкая», – прошептала Гертруда, обняв колени руками. Когда погиб Дик, умерла и она. «У Гертруды больше нет причин жить дальше. Не представляю, что можно построить на руинах, которые ей остались», – написала тогда Молли своей матери. Отъезд в Басру чудом уберег Гертруду от гибели: идея Месопотамии целиком захватила мисс Белл и возродила в ней жажду жизни. Теперь же она не была нужна ни Ираку, ни Британской империи. Гертруде некуда было сбежать от пустоты, терзающей ее израненную душу, от желания и страха смерти. Молчаливое одиночество сжигало ее, словно раковая опухоль.

Женщина «в башмаках, подбитых ветром»

[107]

[«Путник в башмаках, подбитых ветром», то есть питающий вдохновение в путешествиях-странствиях – так Верлен назвал Рембо в посвященном ему разделе «Проклятых поэтов».]

словно оцепенела. Ссылаясь на нехватку денег и множество важных дел в музее, она откладывала свой отъезд в Англию, хоть и остерегалась прихода жары. Врачи предупредили – мисс Белл не переживет еще одного лета в иракском пекле.