Месопотамия

26

Багдад, февраль 1925 года

У Гертруды подкосились колени и потемнело в глазах. Ее сердце мучительно сжалось: Корнуоллис в костюме махараджи кружил в танце полногрудую медсестру. Он держал красавицу за талию и бесстыдно к ней прижимался. Полные жизни, они энергично отплясывали фокстрот, а как только мелодия закончилась, девушка обвила руками шею своего кавалера и жадно его поцеловала. Потом взяла его за руку и повела к бару у бассейна. Взгляды Кена и Гертруды встретились – мисс Белл отвела глаза.

Ей казалось, что все над ней потешаются. Гертруда напустила на себя равнодушный вид, достала мундштук и закурила сигарету. Но вскоре, охваченная печалью и гневом, не выдержала и сбежала к реке. Она бросила в Тигр свою венецианскую полумаску, потом села на берегу, закрыла лицо руками и разрыдалась. Какое унижение, какой же дурой она была! Получается, что любовь, дружба и уважение ничего не стоят? Теперь стало понятно, почему за те несколько недель, что Кен уже в Багдаде, он так редко к ней заходил и почему он попытался отстраниться, когда как-то утром, когда он заглянул к ней на кофе, Гертруда послюнявила платок и вытерла ему кончик носа. Кен говорил, что король без конца вызывает его к себе, и извинялся, что не уделяет ей время: сначала его полгода не было в Багдаде, а по возвращении он оказался завален работой. Гнусный лгун. «Вот же трус!» – всхлипывала Гертруда, бросая пригоршни грязи в Тигр. А ведь она накрасила губы карминовой помадой, подвела глаза, как восточная принцесса, выбрала платье чуть короче, чем обычно. Она прихорашивалась специально для Кена, а нашла его в объятиях этой жеманницы, к тому же как минимум на двадцать пять лет ее моложе. Сокрушительный удар по самолюбию стареющей женщины. В те дни ничто не могло причинить ей еще больше боли.

«Я вам никогда ничего не обещал», – защищался Корнуоллис, когда через несколько дней без предупреждения заглянул к Гертруде с корзиной фруктов в руках. Он познакомился с Сюзанной на обратном корабле в Багдад, между ними вспыхнула «непреодолимая любовь с первого взгляда», и с тех пор они больше не разлучались. «Мне жаль, Гертруда». Кену нужна не «мать и сестра», в роли которой Гертруда себя ему предложила в надушенном письме в Англию, не «зрелые спокойные отношения», а возлюбленная, и, если Гертруда согласна стать ему верной и чуткой подругой, он будет ее «почитать, как святую», ведь у них «так много общих интересов». «С ней вы очень скоро заскучаете», – сказала Гертруда, на что гигант, нисколько не смутясь, ответил, что есть вещи, которые мисс Белл понять не дано. При этом взгляд усталых – эту ночь он явно потратил не на сон – глаз Корнуоллиса задержался на увядшей груди Гертруды. Она немедленно велела ему убираться, и Корнуоллис стремительно ретировался, забыв на столе свой пробковый шлем. Гертруда подумала, что теперь ей придется держаться от него подальше. А жаль, мистер Корнуоллис зажег огонь, угасший со смертью Дика, но, как и он, без предупреждения ее покинул. Гертруда закашлялась, сплюнула в салфетку, поправила платок на больной груди и печально задумалась. Их дружба ей просто пригрезилась? Мисс Белл сгодилась только чтобы убить время? «Вера в чувства – иллюзия разума», – прошептала она и потушила сигарету.

Бывшая некоронованная королева Ирака укрывалась в британском посольстве. Она приходила туда с первыми лучами солнца, закрывалась в своем кабинете, читала заметки, составляла примечания, переводила арабские газеты и курила одну сигарету за другой. Разобравшись с рутинными задачами за несколько часов, Гертруда отправлялась к себе еще до полудня. В гражданской администрации у нее не осталось ни друзей, ни союзников: все, кто когда-то работал с мисс Белл и сэром Перси в одной команде, уехали один за другим. Преемник Гертруды, капитан Холт, который в начале службы постоянно спрашивал ее совета, теперь смотрел на предшественницу откровенно свысока. «Вестминстерская газета» выпустила материал о том, как незадолго до появления Фейсала Кокс с Гертрудой избавились от кандидатуры Талиба, и молодые коллеги мисс Белл стали держаться с ней заметно холоднее. Эти господа ничего не понимали – они не любили империю так, как мисс Белл.

Старейшей сотруднице гражданской администрации казалось, что она «почти ничем не занята», а те крохи работы, которые ей доставались, вполне можно было бы доверить какому-нибудь «роботу» или «машине». «Это вполне в духе нашего времени», – написала Гертруда одной из своих сестер. Верховный комиссар Доббс время от времени любезно приглашал мисс Белл на обед, правда, не для того, чтобы обсудить текущие переговоры о нефтяной концессии на 75 лет, которую он хотел вырвать у Фейсала для компании TPC, или спросить ее совета в решении какого-нибудь вопроса, а для того, чтобы убедиться, что она не вмешивается в дела администрации, и поболтать – мисс Белл была прекрасно образованна. Худая, одетая в длинные платья из темного бархата, она пробуждала в этом верующем англиканине сочувствие. Но стоило мисс Белл заговорить о его работе или напомнить о долго лежащем без ответа прошении кого-нибудь из шейхов, Доббс вежливо ее выпроваживал или просил: «Расскажите мне лучше о вашем музее, мисс Белл. Все ли идет по плану?»

Гертруда все больше отдалялась от двора. Виной тому был не только конец дружбы с Корнуоллисом, но и немилость королевы Хазимы: она невзлюбила Гертруду за то, что та посоветовала Фейсалу отправить Гази – ее любимого единственного сына – на учебу в пансион Харроу. Король послушался совета мисс Белл. «Да кем себя возомнила эта безумная старая неверная?» – спрашивала королева мужа. Хазиму очень злило, что Гертруда позволяла себе прилюдно обнимать короля или плавать при нем в купальнике. Кроме того, королева отлично помнила, что, когда она приехала из Мекки в Багдад, англичанка вела себя во дворце как хозяйка. Этого Хазима Гертруде так и не простила. Неугодная влюбленному личному советнику короля и ревнивой королеве, Гертруда виделась с Фейсалом только во время официальных поездок.

* * *

Еще несколько лет назад Гертруда могла бы уйти в отставку. Но весной 1925 года она уже не могла отказаться от жалованья. Ей нужны были деньги – отец больше не мог ее обеспечивать, Беллы оказались на грани разорения. Настали трудные времена: власти провели ревальвацию фунта стерлингов, после долгих забастовок пришлось поднимать зарплату рабочим, бизнес Хью не выдерживал конкуренции с американскими и японскими картелями, заводы обветшали, и компания, с которой объединился Белл, удерживала его дивиденды в счет долгов.