Месопотамия

. Его жена, известная светская львица, была внучкой основателя Восточной телеграфной компании, через которую проходили огромные потоки коммерческой информации, которую ее муж-финансист использовал для обогащения. Супруги считали себя современными свободомыслящими людьми и проводили лето в Монте-Карло. В своем поместье в Норфолке они принимали отпрысков старинных аристократических родов, недавно получивших титул промышленников, шикарную богему из Челси и Блумсбери, артисток из Вест-энда и популярных исследователей. Чтобы не отстать от моды, просто необходимо было появляться на их приемах в саду. Ироничные молодые люди там попивали пунш или виски, едко шутили и смеялись во весь голос. Среди гостей можно было встретить и известного художника Джона Сингера Сарджента, которого здесь называли просто Джон.

В один уикенд Гертруда пришла с Молли на подобный вечер. Она быстро почувствовала пренебрежение или даже неприязнь тамошней публики. На нее смотрели как на героиню Диккенса, лишенное красоты и остроумия ископаемое из викторианской эпохи. Гертруда оказалась в окружении прожигателей жизни, которые считали себя свободными, но при этом были совершенно неотличимы друг от друга, словно кусочки сахара из коробки. Они все учились в Итоне, были вхожи в одни и те же дома Лондона, Индии и Ривьеры. Они были пусты: так боялись оказаться не похожими на других, что все время играли роли и ни о чем не имели своего мнения.

* * *

Одной солнечной сентябрьской субботой 1903 года Уильям и Элизабет подготовили для приглашенных сюрприз. Они убедили Эммелин Панкхёрст и двух ее дочерей прийти на обед, это приглашение обещало наделать много шума в Лондоне: Панкхёрст были лидерами британского движения суфражисток, основанный ими женский социально-политический союз требовал предоставления женщинам избирательного права, запрещенного в объединенном королевстве. Эммелин взяла слово между подачей ростбифа и тарта с ревенем. Суфражистки были настроены бороться и использовать все возможные средства для достижения своих целей. Они были готовы выходить на улицы, срывать заседания, выносить удары, а если понадобится, то и тюремное заключение. «Доверьтесь Богу: Она вас защитит!» – вдохновенно закончила свою речь миссис Панкхёрст. Собравшиеся, среди которых присутствовали несколько

new women

, читательниц Жорж Санд и Ибсена, стремившихся к сексуальной эмансипации и жизни в соответствии с выбранной ими моралью, горячо ей аплодировали. Гертруда же не стала аплодировать – напротив, резко высказалась против суфражистских идей. Она заявила, что брак и материнство – часть естественного порядка, что женщины не могут быть независимы, потому что ничего не знают ни о политике, ни о дипломатии – сферах, предназначенных мужчинам. «И на то есть все основания», – настаивала она. Женщины еще не созрели, чтобы голосовать. Предоставить им избирательное право – значило подвергнуть британскую демократию опасности…

* * *

– Вы с тех пор изменили свое мнение? – спросил Уильям, наконец повернувшись к Гертруде – видимо, по той причине, что его другая соседка увлеклась поеданием фаршированного устрицами краба. Уильям же к своему не притронулся.

– Ни в малейшей степени, – ответила Гертруда. Она собралась было объяснить почему, ведь в их последнюю встречу подруги Элизабет, «эти фурии», помешали ей закончить свою речь. Но тут раздался звон постукивания вилки о бокал. Это взял слово Чарльз – благодарил своих родителей и восхвалял «прекрасную Молли». Гертруда вдруг вскипела от негодования, ее захлестнула волна гнева на Уильяма, этого слишком красивого мальчишку с кокетливой улыбкой – его намасленные волосы и безупречный пластрон были ей невыносимы, – гнева на этого старого борова Эдварда и на этот нескончаемый ужин, на этих плутократов, изображающих старую английскую знать, и аристократов, которые тушуются перед этими выскочками, на всех этих людей с их уловками, на это самодовольное высшее общество, в котором ей, Гертруде, не было места. Невыносимо захотелось все бросить и уехать к тем, рядом с кем она в последние годы обретала спокойствие, безмятежность и радость – к арабам. Изучая их язык в Иерусалиме в 1900 году, она наконец оплакала Кадогана. Мчась на коне под усыпанным звездами небом или под бледными пастельными облаками вдоль Иордана, в долинах Аврана и красных горах Петры, Гертруда обрела свободу. В пустыне она встретила себе подобных: выносливых, недоступных, романтичных, мятежных хранителей традиций и скитальцев – бедуинов.