Месопотамия

12

Порт-Саид, 1 марта 1979 года

Водитель заверил мисс Белл, что они прибудут вовремя. Она посмотрела на часы. Биплан, на котором Гертруда летела из Багдада, столкнулся с сильным встречным ветром, так что пришлось совершить аварийную посадку на аэродроме в Дамаске и только потом продолжить путь. Сейчас узкая дорога, ведущая в порт, оказалась забита повозками и носильщиками. Водитель поправил фуражку и просигналил. Гертруда недовольно вздохнула, пододвинулась поближе к окну и закурила сигарету. Порыв ветра подхватил пепел и швырнул его на лицо и воротник ее плаща. Она сердито поморщилась и приказала водителю ехать вперед во что бы то ни стало: пароход «Ормонд», который должен был доставить Гертруду в Марсель, вот-вот поднимет якорь. В Марселе Гертруда планировала сесть на поезд в Париж, а там выступить на мирной конференции. По просьбе временно исполняющего обязанности верховного комиссара А. Т. Уилсона она должна была обосновать действия англо-индийской гражданской администрации в Месопотамии перед делегацией Британской империи. Судьбы мира, в том числе и Месопотамии, решались у массивных каминов в отделанных золотом и пурпуром кабинетах Министерства иностранных дел Франции.

На протяжении всего путешествия Гертруда выходила из каюты только по ночам, чтобы размять ноги на опустевшей палубе. Все остальное время она посвятила доработке текста выступления, главные пункты которого они определили вместе с Уилсоном: подтверждала тезисы статистическими данными и вычеркивала из текста все лишнее. Нельзя было сидеть сложа руки: британское правительство медлило с решением вопроса о территории, статусе и управлении Месопотамией, в то время как с момента подписания англо-французской ноябрьской декларации в тех краях росла тревога. Пункты этого документа породили беспорядок и поставили администрацию в затруднительное положение, став серьезным оружием в руках опасных личностей и ультраминоритарных партий, в то время как подавляющее большинство населения до недавнего времени не сомневалось в своем согласии жить под контролем британцев. Декларация посеяла тревогу не только в рядах умеренно настроенных жителей – евреев, христиан и представителей меньшинств, – но и среди мусульман: они опасались, что националистическое правительство или религиозное исламское государство быстро скатится в анархию, возможно, кровопролитную. Незадолго до отъезда Гертруды накиб аль-ашраф аль-Гайлани подтвердил ее тревоги. Багдадский духовный лидер уже не в первый раз предостерег мисс Белл против шиитов – «ненадежных идолопоклонников и притворщиков» и бедуинов. «Тот, кто на них рассчитывает, похож на человека, желающего построить дом на воде». Аль-Гайлани выразил надежду, что британцы останутся у власти: «Идея шейха Вильсона о самоопределении – глупа. Американец не знаком с народами Востока. Англичане управляют Азией вот уже триста лет, пусть все так и останется. Отдать власть народу – это как отпустить чистокровного скакуна без всадника». «В сущности, – размышляла Гертруда, глядя, как за окном ее каюты тянутся усаженные оливками берега Сицилии, – Месопотамия – непоседливое дитя Великобритании. Перед тем как оно начнет самостоятельную жизнь, ему нужно обучиться у авторитетного наставника. Под его руководством дитя станет рассудительным подростком и отплатит ему за науку благодарностью и верностью. Установить эффективный протекторат – это наше исключительное право и вместе с тем наш долг».

* * *

Гертруда прибыла в Париж 7 марта и обнаружила, что весь город словно наэлектризован. Власть имущие соседствовали здесь уже два месяца. Никогда в одном месте не собиралось столько глав государств. Черные из Гарлема, раввины из Галиции, суфражистки, участники профсоюзных движений, самые разнообразные представители самых разных народов каждый день приходили к Министерству иностранных дел Франции с прошениями в руках. Эта конференция в Париже была первым в истории всемирным саммитом. Участникам предстояло подписать договоры, объединиться в союзы и нации, перечертить границы. Старые континентальные империи разлетелись вдребезги, намечался новый международный порядок. Случился катаклизм неслыханных ранее масштабов: 10 миллионов человек погибли, 20 миллионов были ранены, целые страны оказались опустошены. На повестке дня оказалась коллективная безопасность, защита самых слабых, решение конфликтов и споров в соответствии с уставом только что основанной Лиги Наций. Прибывший во Францию президент Вильсон с видом мессии пообещал, что эта Большая Война станет последней из последних. Он предстал как строитель мира, гарант безопасности в прошлом угнетенных народов. Не он ли торжественно объявил, что народы всего мира проснулись и что каждый из них теперь в седле? Стены покрывали плакаты «Да здравствует Вильсон!», во всей Европе в честь американского президента называли площади, проспекты и парки.

Но очень скоро американец столкнулся с несговорчивостью своих коллег из Франции и Великобритании. У членов триумвирата – прибывшего с сегрегационистского Юга сына американского пресвитерианского священника, старого французского вояки-республиканца и хитрого валлийца, прихватившего с собой в Париж любовницу-секретаршу, – не было ничего общего – ну, разве что взаимная неприязнь. Эта антипатия неуклонно росла, по мере того как коллеги проводили дни, выслушивая обращения русинов, курдов и латышей, а вечера – бок о бок в Опера Гарнье. Вильсону и Ллойду Джорджу Клемансо казался злобным мстительным карликом. Клемансо и Вильсон считали Ллойда Джорджа циничным флюгером. Наконец, Ллойд Джордж и Клемансо видели в Вильсоне высокомерного зануду, норовившего присвоить их дивиденды от победы. Британец сравнивал американца с миссионером, прибывшим даровать спасение европейским язычникам с багажом коротких проповедей, нашпигованных трюизмами. А что касается четырнадцати пунктов, то «сам Господь был скромнее – создал только десять заповедей», – шепнул французский премьер британскому однажды, когда Вильсон начал очередную свою проповедь. Американец отказался от предложения Клемансо посетить поля сражений, сославшись на то, что для переговоров о мире нужны нейтральная обстановка и беспристрастность.