Страница 64 из 226
История несчастных случаев на скачках полна жестокости, странностей и чудес. В 1938 году Чарли Розенгартен, лучший жокей на «Агуа-Кальенте», отдал своего коня, фаворита Торо-Мака, бедному Джимми Салливану, который нуждался в деньгах, чтобы прокормить жену и новорожденного ребенка. На глазах у пораженного Розенгартена Торо-Мак, на пути к уверенной победе, внезапно завел ногу за ногу и упал, насмерть раздавив Салливана. Эдди Аркаро потерял сознание, упав с коня лицом в лужу, и стал бы первым жокеем в истории, утонувшим на работе, если бы с трибун не подоспел фотограф и не повернул бы ему голову, чтобы тот мог дышать. Стив Донохью, соревновавшийся в Европе и США в межвоенные годы, однажды оказался на пути у бегущих лошадей, когда его конь наступил на пятки другому и упал. Еще мгновение, и его затоптали бы насмерть, когда из ниоткуда возникшая старушка схватила его и затащила под ограждение. Оставив его в безопасности на центральном поле, она испарилась, и Донохью никогда ее больше не видел.
Но ничто не сравнится со странной судьбой Ральфа Невеша, упрямого и бесстрашного жокея-подростка, прозванного Португальским Перцем. Однажды в мае 1936 года он на молодой кобылке поворачивал на финишную прямую калифорнийского «Бей-Медоус» и, будучи впереди, уже, казалось, имел победу в кармане. Однако совершенно неожиданно его лошадь споткнулась и рухнула. Невеш покатился по дорожке, где его затоптали догоняющие кони. Кобыла поднялась невредимая – видимо, Невеш смягчил ее падение, однако сам он лежал неподвижно. Из толпы к нему побежали двое врачей, присоединившиеся к дежурному доктору.
Невеш не дышал, его сердце остановилось. Прямо на ипподроме его объявили мертвым. Комментатор объявил печальную новость и попросил зрителей подняться для молитвы. Когда ошеломленные зрители склоняли головы, а репортеры спешили сообщить о происшествии в редакцию, тело Невеша занесли в лазарет ипподрома и положили на стол. Один очевидец рассказывал, что с него сняли сапог и повесили на палец бирку. Через десять или двадцать минут, когда тело уже остывало, дежурный врач решил попытать удачу и вколол в сердце Невешу адреналин.
Невеш очнулся.
Он спросил врача, выиграл ли он пятый забег. Потрясенный доктор ответил, что пятого забега еще не было. Невеш быстро поднялся и заявил, что ему нужно назад на дорожку. Доктор отказался его отпустить и потащил сопротивляющегося жокея в больницу Сан-Матео, где медперсонал пытался удержать его для осмотра. Невеш, все еще настроенный соревноваться до конца, вскочил с каталки и побежал. Больничные работники бросились догонять его в коридоре, затащили внутрь, однако вскоре Невеш снова вырвался, поймал на выходе такси и вернулся на «Бей-Медоус». Оказавшись на ипподроме, он понесся к жокейской.
Когда полуголый, забрызганный кровью недавний труп побежал мимо трибун, ошеломленные поклонники устремились за ним. К моменту, когда Невеш миновал финишную черту, за ним бежала уже почти вся толпа. Очевидно, под воздействием полученного адреналина Невеш оставил толпу позади, пронесся мимо ВИП-лож и ворвался в жокейскую, перепугав всех до смерти.
Когда жокеи оправились от потрясения, они потащили вопящего и брыкающегося Невеша в медкабинет. Он настаивал, что будет участвовать в финальном забеге. Озадаченные стюарды отказали ему и потребовали, чтобы тот вернулся в больницу. Невеш не захотел. На следующий день он пришел настроенный крайне решительно. Пока жители Сан-Франциско читали некрологи о нем в нескольких газетах, безусловно живой Невеш скакал как одержимый, придя вторым или третьим во всех пяти забегах. Сообщения о его смерти оказались преждевременны на пятьдесят девять лет.
Для жокея быть отстраненным от соревнований – все равно что быть забытым. Держа в уме эту жестокую правду, большинство из них выходили на соревнования с чем угодно и игнорировали самые ужасные травмы. «Однажды я сломал ногу, а еще – получил трещину в черепе, – говорил бывший наездник Уод Стадли, – но ничего серьезного». Джонни Лонгден однажды выиграл на крупных скачках с переломами позвонков и стопы. А когда жеребец по кличке Долгоножка рванул в закрытые ворота паддока, пролетел над ними вверх тормашками и приземлился на своего жокея Стива Донохью, тот просто перевязал тряпкой сломанную кисть и участвовал в забеге с одной здоровой рукой. В другой раз он, падая, застрял сапогом в стремени, и кобыла потащила его за ногу по скаковой дорожке. Он бился головой поблизости от ее топающих копыт, пока нога не сломалась и он наконец высвободился. Не желая пропускать следующий заезд, Донохью доезжал до конюшни, просил посадить его на лошадь и каждый день тренировался с громоздким гипсом на ноге. Поразительно, но после того, как его сбросил на землю другой конь, он проездил верхом целый год с тяжелыми внутренними травмами. Даже зная, что повреждения серьезные, он отказывался лечиться и продолжал слабеть, пока его наконец не отвели к доктору. Стоило ему войти в медкабинет, как он упал в обморок в руки врача. Его тут же экстренно прооперировали, и он чудом выжил. Причина, почему он продолжал работать, терпя такую боль, вскоре стала очевидна: пока он еще лежал в палате, тренер, с которым у него был контракт, поспешно его уволил.
И наконец, жокеи отказывались признавать свои травмы потому, что это открыло бы двери их главному врагу – страху. Признать боль означало признать опасность, а в их деле страх ощущался физически. Стоило жокею впустить его в мысли, как он захватывал и парализовал его на скаковой дорожке. Победителями становились отважные жокеи, которые могли пулей проскочить в самый узкий зазор с поистине безрассудной храбростью. Пугливые жокеи выбирали то, что Лютер называл «путем женатого человека», – скромно объезжали скопление лошадей с внешней стороны. Никто не желал нанимать наездника, который осторожничал в пылу борьбы. Наездники чувствовали страх друг друга и безжалостно пользовались им, пытаясь запугать соперника, чтобы вырваться вперед. «Если жокей трусил хоть сколько-нибудь, спуску ему уже не давали», – писал Эдди Аркаро.