Страница 58 из 226
Прохладным ванкуверским летом 1927 года у хозяйственных помещений ипподрома «Лэнсдаун-Парк» Рыжий Поллард впервые увидел семнадцатилетнего Джорджа Монро Вулфа. Он, должно быть, производил сильное впечатление. Все в нем обращало на себя внимание: в первую очередь роскошное облачение – белоснежные ковбойские шляпы с укороченной тульей, как носили музыканты в те годы, массивные перстни-печатки, затемненные очки, кожаные куртки с бахромой, вышитые штаны, габардиновые рубахи, сшитые по его широким плечам и выкрашенные в непонятные цвета, и ковбойские сапоги ручной работы с фигурками животных, тисненными настоящим серебром. Джордж был наделен яркой красотой, его темно-русые волосы, зачесанные назад, были разделены пробором чуть набок, согласно тогдашней моде. Он ходил со вздернутым подбородком, как Муссолини, а уголки его губ поднимались в сдержанной улыбке, будто он один знал какую-то тайну. Он говорил медленно, растягивая слова, но его взгляд был ясным и острым, как у кота. Он одевался в стиле Дикого Запада, зачитывался тематическими журналами, слушал Джина Отри
[58]
[Джин Отри (1907–1998) – американский музыкант, певец в стиле кантри, прозванный Поющим Ковбоем.]
на фонографе и разъезжал на вызывающе шикарном гоночном «студебекере» с откидной крышей в компании своего «жука». Его бывший ученик Сонни Гринберг вспоминал, что Вулф был «великолепен во всем, что делал». Летом 1927-го этот умный и замкнутый юноша уже не имел себе равных. Вероятно, мир конных скачек никогда не знал более одаренного жокея.
У него была идеальная родословная для этой профессии. Его мать, Роуз, работала в цирке акробаткой-наездницей, отец, Генри, был кучером дилижанса и фермером, который, как любил рассказывать Джордж, «никогда не имел много денег, зато при нем всегда был быстрый конь и свирепый бульдог». А оба его брата профессионально занимались объездкой лошадей. Соответственно, карьера Вулфа в седле была предопределена еще до его рождения. 31 мая 1910 года в фермерском городке Кардстон провинции Альберта Роуз Вулф тужилась в родильной палате, когда ее муж отвлек акушера: «Как скоро мальчик сможет сидеть верхом?» Если доктор и посоветовал проявить терпение, его слова не возымели эффекта. За свои детские годы, проведенные в Кардстоне, и позже среди таких же просторов в Бэббе, штат Монтана, Вулф не мог вспомнить ни момента, когда бы он не смотрел на мир сквозь пару лошадиных ушей. «Должно быть, я родился в седле, – размышлял он, – ездить верхом для меня так же естественно, как ходить». И это не было преувеличением. В юности он больше времени скакал на лошади, чем ходил пешком. «Лошади у меня в крови, я буду с ними до конца моих дней».
Расставшись с мечтой служить в конной полиции, Вулф начал участвовать в скачках лет с пятнадцати, очевидно, приписав себе лишний год. Он начинал с матчей в Монтане, эстафет на беспородных лошадях в индейских резервациях и забегах на захолустных ипподромах с никому не известными названиями. Фредди Джонсон и Расс Макгерр, подсуетившись, заключили с Вулфом контракт и наблюдали, как их приобретение имело оглушительный мгновенный успех в низшей лиге. В 1927 году Вулфа заметил крупный коневладелец Льюис Теодор Уайтхилл по прозвищу Уайти, который вскоре назначил встречу Джонсону. У Уайти был неплохой жеребец, участвующий в скачках с правом выкупа, по кличке Карманник, который приглянулся Джонсону. А Уайти, в свою очередь, был покорен талантом Вулфа. Состоялся равноценный обмен лошади на мальчика, и Уайти привез его сначала в Ванкувер, затем на юг в Тихуану, где дал ему делать свое дело.
Никто еще не видел ничего подобного – с самого начала Вулф выигрывал все призы, что не были прибиты. Стоило видеть, как он мчался вперед, прижавшись животом к холке, переплетя поводья между пальцами, погрузив лицо в гриву, изгибаясь всем телом в такт движениям лошади. Он понимал настроение скакуна по кивку головы, натяжению поводьев, по тому, как лошадь виляла задом. Пятые доли секунд с точностью тикали у него в голове, он умел рассчитать финальный бросок так точно, что регулярно одерживал победы, от которых захватывало дух, вырвавшись вперед на последней секунде. Любители скачек поражались, как он мог «удерживать слона в дюйме от орешка, пока не придет час обеда». Вулф обладал каким-то сверхъестественным предвидением, будто заглядывал на двадцать секунд в будущее, заранее видя ловушку у бортика или пространство для маневра. Он подавал команды сдержанно, как всадник, владеющий древним искусством выездки. Вулф был расчетлив и не знал страха, демонстрируя в седле такую холодную невозмутимость, что комментатор скачек Джо Эрнандес прозвал его Ледяным. Это прозвище так за ним и закрепилось.
Своим феноменальным успехом Вулф частично был обязан природному дарованию, частично – опыту и частично – глубоким знаниям. Он изучал настроения своих и чужих скакунов, выискивая в «Дэйли рэйсинг форм» любые крошечные детали, которые могли бы подарить ему преимущество, и разносил соперников в пух и прах, безжалостно играя на их недостатках. В уме он хранил каталог ключевых особенностей лошадей и наездников: «сдает на финишной прямой», «притормаживает в окружении соперников», «бьет хлыстом только с правой стороны». Также Вулф разработал метод подготовки к скачкам, который на полвека опередил свое время: сидя в жокейской перед забегом, он закрывал глаза и представлял, как все случится. Он видел, как возникают опасности и возможности, и проходил в голове весь забег, пока не понимал, как его выиграть. Как замечал его главный соперник Эдди Аркаро, Вулф не проходил дистанцию, он ее «создавал».
Как все великие спортсмены, Вулф был истинным перфекционистом. Однажды он был так разочарован своим выступлением, что продал сбрую и объявил о выходе на пенсию. А когда после одной ошибки в Тихуане в 1930 году его на короткое время отстранили от участия в скачках, он ворвался в жокейскую, выгреб все содержимое своего ящика, свалил на улице в большую кучу и поджег. «Мне, снова скакать? Ну уж дудки!» Затем он запрыгнул в свой кабриолет, рванул в Канаду, остановился у первого попавшегося отделения конной полиции и попытался записаться. Получив отказ из-за маленького роста, он уединился в канадской глуши, чтобы «охотиться и рыбачить». Несколько месяцев спустя он снова появился на ипподроме и продолжил громить направо и налево всех жокеев поблизости.