Страница 30 из 226
Конные скачки, где людям приходится управлять непредсказуемыми животными, скачущими тесными группами на бешеной скорости, в 1930-х годах, как и теперь, были сопряжены с огромной опасностью. Наездник мог получить серьезную травму, даже оставаясь в седле. Они разбивали кисти и голени и рвали коленные связки, когда лошади выворачивались под ними или врезались в стены и ограждения. Можно было сломать лодыжки, зацепившись за стартовую веревку. А когда в начале 30-х появились первые примитивные стартовые боксы, несколько жокеев погибли в седле, напоровшись на торчащие сверху штыри, когда их лошади встали на дыбы. Наездники получали страшные увечья, выскользнув из стремян под копыта своих лошадей или улетев вперед и повиснув на шее коня спереди, когда тот передними копытами наносил удары в грудь и живот.
Опаснее, чем скакать на лошади верхом, было только упасть с нее. Некоторые жокеи за свою карьеру падали более двухсот раз. Некоторые вылетали из седла, когда конь резко тормозил, уперевшись в землю передними копытами. Другие же сваливались, когда лошадь резко уходила в сторону и врезалась в ограждение или даже в трибуну. Частым происшествием было «наступание на пятки», когда лошадь, бегущая сзади, спотыкалась о копыта лидера и делала сальто вместе с наездником. Наконец, конь мог просто «поломаться», что на языке конников значило «получить травму ноги». Это могло случиться внезапно, и лошадь валилась на землю головой вперед, жокей же вылетал из седла, как снаряд, на скорости шестьдесят футов в секунду, и все, что встречалось ему на пути, могло его убить. Если жокею повезло и он выжил от удара о землю, и вдобавок его не задавил своим телом собственный конь, сзади к нему приближались другие лошади, ударяя по земле копытами с силой в три тысячи фунтов. В худшем случае одна упавшая лошадь могла вызвать цепную реакцию, и все остальные погребали под собой сбитого жокея.
Тяжелых травм, вроде тех, что получают в автогонках на высоких скоростях, не может избежать ни один жокей. В наше время в Гильдию жокеев США ежегодно сообщают о примерно двух с половиной тысячах несчастных случаев, в том числе двух смертях и 2,5 случая паралича. На данный момент гильдия оказывает помощь пятидесяти жокеям, которые получили на работе пожизненную инвалидность. Согласно исследованию Чикагского института реабилитации, жокеи травмируются в среднем три раза в год и проводят почти восемь недель, восстанавливаясь из-за повреждений, полученных на ипподроме. Почти пятая часть всех травм приходится на голову или шею. В исследовании 1993 года было подсчитано, что за период всего в четыре месяца сотрясение получили тринадцать процентов жокеев. В 20-х и 30-х годах процент несчастных случаев был гораздо выше по всем параметрам: только за период между 1935 и 1939 годами из-за несчастных случаев на скачках погибли девятнадцать наездников. В ту эпоху жокеи гнали что есть силы и не надевали защиту, что увеличивало число смертельных исходов. Сегодня конные скачки снимают с разных ракурсов, чтобы обеспечить безопасность. Жокеи надевают защитные жилеты, очки, усовершенствованные шлемы и соревнуются на ипподромах, где дорожки оборудованы безопасными ограждениями, а вдоль дежурят кареты скорой помощи. В 20–30-е годы жокеи не знали такой роскоши. За поведением наездников в лучшем случае следили двое-трое стюардов. Единственной защитой была кепка, сделанная из перетянутого шелком картона. Жокей Моррис Гриффин, которого парализовало после падения на скачках в 1946 году, сравнивал его с кипой
[69]
[Кипа – небольшая круглая шапочка; традиционный еврейский мужской головной убор.]
. Из-за отсутствия ремешка под подбородком он обычно слетал с головы прежде, чем наездник ударялся о землю. Чтобы снизить общий вес, жокеи срезали подкладку и верхушку кепки, чем делали ее бесполезной.
На ипподромах почти не существовало правил, как оказать наездникам первую помощь при падении на скаковой дорожке. Иногда жокеям везло, и кто-то находил машину, чтобы отвезти их в больницу, но поскольку почти ни у кого из них не было денег или страховки, чаще всего им везде отказывали в приеме. Хозяева ипподрома не чувствовали особой ответственности перед ними. В 1927 году лучшим друзьям Томми Лютеру и Эрлу «Сэнди» Грэму предстояло соревноваться на лошадях из одной конюшни в скачках на «Поло-Парке» в канадском Виннипеге. Лютеру поручили управлять неуклюжим, медлительным молодым жеребцом по кличке Вечерний Парень, а Грэму досталась Ирландская Принцесса II. Однако в последний момент тренер поменял их местами. Когда Лютер подгонял Принцессу вперед, он услышал возглас толпы. Закончив гонку, он обернулся в седле посмотреть, что случилось. Грэм лежал на земле без движения. Вечерний Парень протаранил бортик, сбросив Грэма на дорожку, где его затоптали остальные лошади, раздробив ему ребра и позвоночник.
Работники ипподрома отнесли Грэма в жокейскую и бросили на столе, где лежали седла, стонущего и едва в сознании. Было решено, что Грэм может подождать до конца скачек, когда кому-нибудь будет удобно подбросить его до больницы. Лютеру и другим жокеям запретили покидать жокейскую, чтобы отвезти его самим. Если бы они это сделали, то лишились бы работы и жилья. И хотя Лютер пустил по кругу шляпу, чтобы собрать деньги на такси и отправить Грэма одного, у жокеев не нашлось достаточной суммы. До вечера Лютер сидел с другом, давая ему воду и тщетно упрашивая начальство отвезти его к врачу. Наконец, когда скачки закончились, Грэма доставили в больницу, где Лютер сидел у его кровати. Однако сезон скачек в Виннипеге вскоре подошел к концу, и Лютеру пришлось оставить друга, чтобы следовать за тренером на другой ипподром.
Спустя несколько дней Грэм скончался. Ему было всего шестнадцать. Смерть его осталась почти незамеченной, жокеи гибли так часто, что редко заслуживали более чем короткого упоминания в газете. Единственным человеком в городе, кто горевал по Грэму, была женщина, которую наездники звали Матерью Харрисон, заведовавшая хаммамом, где часто парились Грэм и Лютер. Она похоронила мальчика, но ей не хватило денег на надгробие. Лютер отправил все, что мог наскрести, чтобы Мать Харрисон могла купить именную табличку. На деньги, что остались, она взяла букетик и положила на могилу мальчика, а затем отправила Лютеру по почте собственный рисунок этого места. Семьдесят лет спустя Лютер все еще хранит тот рисунок.