Страница 198 из 226
На следующее утро, когда Лютер пришел за своей лицензией жокея на зимний сезон, его вызвали к старику Розовые Усы – стюарду Кристоферу Фицджеральду, который поинтересовался состоявшимся разговором. Лютер рассказал об идее фонда. Розовые Усы обвинил его в организации профсоюза, что Лютер отрицал. Стюард не замедлил отстранить его от скачек на целый год за «дерзкое и угрожающее поведение». Запрет действовал по всей стране.
Лютер отказался отступать. Он собирал жокеев вокруг себя, и каждую неделю они направлялись через дорогу в гольф-клуб. Там был Вулф, были там и «Спец» Ричардсон и Гарри Ричардс. Однако Поллард отказался участвовать. Никто из жокеев не нуждался в этом фонде больше, чем он. Он дважды едва не погиб из-за несчастных случаев на работе, которые заточили его в больницу на долгие месяцы, лишили всех сбережений и оставили практически инвалидом. Теперь же он заставлял себя вернуться в седло, несмотря на ногу, поскольку у него не было ни гроша, чтобы обеспечить будущего ребенка. Рыжий Поллард должен был стать лицом всей инициативы.
Однако он думал лишь о Чарльзе и Марселе Говард. Деятельность жокеев повсюду воспринимали как создание профсоюза против стюардов, коневладельцев и тренеров, и Поллард боялся оскорбить супругов, если перейдет дорогу и зайдет в тот гольф-клуб. К разочарованию коллег, Поллард остался в стороне.
Для Рыжего это было время чудовищных трудов и унижений. Прежде чем прибыть на «Санта-Аниту», он попытался возобновить работу на «Танфоране». Сначала он разыскал нескольких тренеров, которые были готовы помочь ему с восстановлением. Но итог был совсем удручающим: он бросил двух лошадей, причинив себе явную боль. Поллард выглядел очень слабым, и все, включая журналистов, это заметили. Он не выиграл ни одного забега.
Поллард приехал на «Санта-Аниту», намереваясь исправить ситуацию. Ямми, столь же фанатично преданный, как и в их дни на «Тисл-Даун», вновь присоединился к нему и пообещал обеспечить работой. Рыжий и Агнес поселились в маленьком съемном коттедже недалеко от ипподрома. Поллард наращивал мускулы, рано ложился спать и вставал задолго до рассвета, чтобы отправиться на ипподром. Но все уверения в своей готовности встречала неловкая тишина. Все знали, что произошло на «Танфоране». Ямми рыскал по ипподрому в поисках тренеров, готовых посадить Пуму на своих лошадей, но никого не нашел. Все тренеры в округе считали, что Поллард уже ни на что не годен, и не хотели нести ответственность за его травмы.
Наибольшим разочарованием стал Говард. Даже когда Поллард был в своей лучшей форме с Сухариком, он никогда не сотрудничал с другими крупными коневладельцами, так что Говард был его единственной настоящей надеждой. Смит желал, чтобы Поллард скакал на Сухарике в стотысячнике, и Говард хотел удовлетворить просьбу Рыжего, однако они с Марселой мучились от мысли, чего это может им стоить. Говард позволял Полларду скакать на Сухарике не очень быстро, но к скоростным тренировкам не подпускал. Сначала коневладелец не давал Полларду скакать ни на одной из своих лошадей. Затем, в конце января, он наконец смягчился и поручил жокею свою кобылу на одном из соревнований. Но когда дорожка оказалась размокшей, он поспешно отменил участие Рыжего и заменил его другим, боясь, что кобыла поскользнется и повредит жокею ногу. С тех пор Поллард не появлялся в списках жокеев Говарда. В спорте, где мужчин оценивали за их выдержку, Поллард, должно быть, чувствовал себя униженным.
Ему нечего было делать, он очень страдал. Сидя в деннике «папаши», Поллард думал о беременности Агнес и где он возьмет деньги на содержание ребенка. Снова и снова он говорил Говарду, что готов скакать в стотысячнике, но ответа не получал.
Честно говоря, Поллард не мог убедить даже самого себя. Ноге в сапоге было неудобно, кости казались спичками. Он был уверен, что малейшего толчка хватит, чтобы снова расколоть их. Втайне его мучила ужасная мысль: что, если Говард разрешит ему соревноваться, а нога сломается посреди скачки?
Был еще и Вулф. Видя, что Говард может совсем отстранить Полларда, Смит стал приглашать Вулфа скакать на Сухарике. Широко обсуждалось, что в большом турнире на Сухарика сядет либо Вулф, либо Бадди Хаас – жокей Каяка. Почти все на «Санта-Аните» считали, что должен скакать кто угодно, но не Поллард. Рыжий называл скептиков «мои болельщики наоборот».
Глядя, как Вулф галопирует на «папаше», Поллард чувствовал, как внутри его захлестывает отчаяние. «И всякий нищий мной пренебрегает…» – пробормотал он репортеру, перифразируя Шекспира
[136]
[«И всякий нищий им пренебрегает…» (У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт третий, сцена II. Перевод П. Козлова).]
.
Рыжий не выдерживал больше, он стал уходить в запои. Хотя он строго воздерживался на работе («Пусть никто не заявляет, будто Поллард скачет пьяным», – сказал он однажды своему другу Биллу Баку), в свободные часы он порой пил очень много. «Вечер настал! – закричал он однажды, ворвавшись в квартиру Бака в конце скакового сезона. – Пума воет!» Когда он пил, то испытывал страшное похмелье и, кажется, страдал от синдрома отмены. «Когда я с похмелья, надо мне носить ботинки с приклеенными подошвами, – поделился он как-то. – А то из обычных гвозди вылетают».
Ямми боялся за него. Если Поллард начнет пить совсем беспробудно, то потеряет всякую надежду скакать на Сухарике. Друг делал все, чтобы удержать Рыжего от запоев. Он просил Полларда составить ему компанию в хаммаме, тот отказался. Тогда Ямми просто стал преследовать его всюду. Он взял за правило точно знать, где находится его клиент в любое время суток, и просил Дэвида Александера быть при Полларде как можно чаще, чтобы помешать ему пить. В попытке сохранить его трезвым до турнира Ямми заключил с ним пари: если тот выиграет стотысячник, Ямми пообещал пронести ему на площадку победителей бутылку собачьего вина.
Не один только Поллард испытывал напряжение. Смита мучила тревога. «Вся его жизнь была сосредоточена на Сухарике», – вспоминал Сонни Гринберг. На грани срыва был и Говард. За пять лет сотрудничества эти радикально непохожие мужчины с зачастую конфликтующими приоритетами сумели наладить удивительно гармоничные отношения, однако решения насчет графика забегов и тренировок Сухарика раз за разом испытывали их на прочность. В ситуации стресса оба становились слишком категоричными, и никогда стресс не был сильнее, чем зимой 1940-го.