Страница 196 из 226
Медленно, болезненно лошадь и жокей поправлялись. Поллард вскоре оставил костыли и стал опираться на трость. Он носил утяжеленные ботинки, чтобы укрепить атрофированные мышцы ног. Кости ноги были такими слабыми, что, чтобы они снова не сломались, ему приходилось носить специальные металлические скобы с меховой подкладкой, но все обошлось. Сухарик перестал хромать при ходьбе. Говард по утрам начал пробираться на конюшню с Поллардом, и однажды, когда соблазн был слишком велик, они достали запасное седло и надели на Сухарика. Говард осторожно подсадил Полларда в седло. Он был слишком слаб, чтобы удержать лошадь, поэтому Говард садился на пегого коня по кличке Тик-Так, брал веревку Сухарика и водил обоих по лужайкам, постепенно увеличивая продолжительность и скорость каждого выезда. Вскоре Говард распорядился выкосить траву на плоской равнине и сделать себе маленький ипподром на три фурлонга. Он начал приводить туда Сухарика и Рыжего для долгих, медленных прогулок.
Сухарик начинал чувствовать себя хорошо. Он уже умел скакать в первые часы после рождения, и с тех пор его жизнь измерялась скоростью. Он знал, для чего существует ипподром, и это была не ходьба. Ему не терпелось скакать, все его тело напрягалось, сдерживаемое удилами, и он извивался, как упавший электрический провод, прося Полларда пустить его на волю. Говард оставил по центру своего самодельного ипподрома заросший овраг, и однажды утром мужчины на лошадях спугнули оленей, прятавшихся внутри. Они бросились к холмам, проскакав мимо Сухарика. «Боже мой! Когда он увидел первого оленя, то решил, что начался забег!» – вспоминал Говард позже. Сухарик вырвал поводья из рук Полларда и устремился за оленем, повторяя за животным его длинные и высокие прыжки. Поллард как-то удержался в седле, а Говард, держа веревку, сумел остановить коня.
В нескольких сотнях миль к югу Том Смит грелся на солнце на конюшне «Голливуд-Парка». Он следил за Каяком, который, высунув шею из-за низких ворот, осматривал бэкстретч.
Для Смита настали непростые времена. Сначала Сухарик получил травму, затем Каяк совершенно неожиданно поранился, когда что-то понесло ветром через дорожку, заставив коня отскочить в сторону. Он неудачно приземлился, глубоко порезался и был неспособен продолжать тренировку. Закончив лечение, он вернулся к скачкам, но вновь повредил себе что-то. Смит держался за безумную надежду, что Сухарик когда-нибудь вернется.
Смит разглядывал Каяка. Подошел репортер:
– Как здорово бы было, если б Сухарик мог вернуться, верно?
Смит выпрямился на стуле.
– То есть вы думаете, он не вернется? – сурово спросил он.
Смущенный репортер, заикаясь, пробормотал что-то насчет редкости успешных возвращений.
Смит поднялся:
– Сухарь вернется. – Голос его звучал эмоциональнее, чем ему хотелось бы. – Он вернется и посрамит все спортивное сообщество.
Смиту было не по себе. Он взял себя в руки и улыбнулся репортеру.
Каяк продолжил глядеть из-за ворот.
Поллард научился кое-чему у Смита и тщательно проводил реабилитацию Сухарика. К лету ходьба превратилась в легкий галоп – поначалу одна миля, затем две, затем три. Сухарик продолжал рваться в бой, но Поллард не мог ему ответить: повороты на крохотном ипподроме были слишком крутыми, а нога слишком хрупкой. Каждое утро Говард приходил на конюшню, испытывая глубокий страх, что они совершат ошибку и вновь травмируют Сухарика. Но конь становился все крепче и крепче. Все на Риджвуде думали об одном и том же: Говард и Смит, возможно, правы. Сухарик может вернуться к скачкам. За пределами ранчо эту идею считали безумной, но внутри она казалась возможной.
Все принялись за работу. Брэдшоу начал надевать на Сухарика обшитый мехом намордник, чтобы тот сбросил лишние фунты. Коня взвешивали каждую неделю. Когда Поллард застукал конюха, тайком угощавшего Сухарика морковками, он выгнал его, угрожая вилами, а затем конюха уволили. Сухарик принялся топать и реветь день и ночь, выпрашивая еду. Его вой эхом отдавался от стен конюшни и действовал всем на нервы, но никто не сдавался. «Все хозяйство сосредоточилось на одной цели, – рассказывал Говард. – Даже свиньи перестали хрюкать, и куры держались от него подальше».
К концу лета Сухарик достиг удивительного прогресса. Теперь он свободно преодолевал по пять миль в день. Поллард ощущал под собой нечто новое: у Сухарика развивалась новая поступь. В галопе он больше не выкидывал вперед переднюю ногу, создавая тот самый необычный и резкий «утиный» эффект, который многие наблюдатели принимали за хромоту. Теперь он аккуратно сгибал ноги под собой, пребывая в скачке, направляя всю свою энергию вперед и назад, а не в стороны. Получалась красивая, ровная и, вероятно, более здоровая поступь. Сухарик пребывал в боевой форме и был крепок как скала, а Поллард, хотя все еще переломанный, уже имел достаточно сил, чтобы сдерживать его.
«У нас обоих спустило колеса, но мы поддерживали друг друга, – рассказывал Поллард. – Там, на ранчо, под совиное уханье мы вместе поправились».
Посещая конюшню, Марсела тоже заметила кое-что новое. Сухарик вышагивал по деннику, как он это делал при Фицсиммонсе, а останавливаясь, задумчиво устремлял взгляд за горизонт. Увидев это, Говард понял, в чем дело: «Было видно, что он хочет соревноваться снова, больше всего на свете».
Осенью Говард вызвал Смита. Тренер приехал на ранчо и молча наблюдал, как Сухарик, грузный в своей зимней попоне, скачет перед ним. Осмотрев коня с головы до копыт, Смит был очень впечатлен работой, которую проделал Поллард.
Все думали об одном и том же: Сухарик готов к новой попытке в «Санта-Анита гандикап».
Идея была безумной. Такое возвращение, если осуществится, станет единственным в своем роде. Ни один элитный скакун еще не возвращался на пик формы после такой серьезной травмы и долгого перерыва. Мало кто из великих скакунов соревновался после пяти лет или в более чем сорока турнирах. А Сухарик через пару месяцев достигнет бородатого возраста семи лет – более чем вдвое старше многих коней, с кем ему придется соревноваться, и он уже скакал в восьмидесяти пяти забегах. Когда об этом сообщат, команда Говарда станет предметом всеобщих насмешек. Однако Смит, Говард и Поллард верили, что у Сухарика получится.
Поллард хотел отправиться с ним. Он никогда не терял веры, что сможет скакать верхом снова, хотя никто, кто видел, как он опирается на трость, его неестественно тощую и обескровленную ногу, слабое и истощенное тело – никто не согласился бы с ним.