Фаворит. История легенды

В день, когда Смит сделал заявление о ногах Сухарика, Говард прочитал эту новость в вечерней газете, не придал ей значения и лег спать. Он уже хорошо знал газетные выдумки и понимал, что, случись что-то с Сухариком, Смит позвонил бы ему в первые же минуты. Но выспаться Говарду не удалось. Репортеры и взволнованные поклонники названивали ему домой всю ночь.

Наутро, когда Смит вышел из конюшни, его окружила толпа взбудораженных журналистов. Смит вновь и вновь отрицал, что с Сухариком что-то не так: «Какой-то деревенщина из газеты увидел Сухарика с обычными повязками после тренировки и сделал неправильный вывод». Прошло две недели, прежде чем до всех дошла правда.

Надавить на «Санта-Аниту» у Говарда не получилось. Секретарь ипподрома назначил Сухарику сто тридцать четыре фунта. Говард занервничал. На следующий день после Рождества он переговорил со Смитом по телефону. Тренер изложил свою точку зрения: он хотел привезти Сухарика домой, не дожидаясь объявления весов на «Хайалиа». Хотя получившая удар нога пострадала не сильно (конь даже не хромал), Смита всегда тревожила та связка левой передней ноги, и он хотел находиться дома, если начнется ухудшение. Тем более они никогда и не думали всерьез ехать во Флориду. Говард телеграфировал: ПРИЕЗЖАЙТЕ.

Сухарик будет участвовать в стотысячнике. «Сто тридцать четыре фунта – это серьезный вес, – сказал Говард, – но и Сухарик – серьезный конь».

Следующим вечером, когда стемнело, жители Колумбии пришли проводить Сухарика в его, как оказалось, последнее трансконтинентальное путешествие в его карьере, за которую он проехал пятьдесят тысяч миль по железной дороге. Прозвенел гудок, поклонники закричали слова прощания, и поезд тронулся. Пять дней он ехал на запад, на каждой станции рассекая океаны почитателей и журналистов.

Где-то на железной дороге в сердце страны Сухарик попрощался с 1938 годом. В тот год никто другой не знал столь большой и всеобъемлющей славы. В конце года, когда подсчитывали протяженность в дюймах газетных колонок, посвященных знаменитым фигурам, объявили, что в 1938-м маленькую лошадку освещали в прессе больше, чем Рузвельта (второе место), Гитлера (третье), Муссолини (четвертое) или еще кого-либо. Его матч с Боевым Адмиралом был, без сомнения, крупнейшим новостным событием года и одним из величайших спортивных событий века. «Просто невероятно, какую любовь пробуждал этот бессловесный гнедой жеребец», – писал журналист Эд Салливан.

Когда Сухарик подъезжал к «Санта-Аните», на платформе уже суетились поклонники. Двери вагона открыли, и оттуда выскочили Матч, Сильвер и Покателл, а за ними появились Тыковка и Сухарик. К ним приблизилась толпа из операторов кинохроники и журналистов газет, с ними же выстроились берейторы и жокеи. Смит выглянул из вагона, где ехал Сухарик, и оглядел толпу с презрением: «Опять то же самое».

К нему бросился Говард.

– Том! – практически заорал он. – Сухарик прекрасно выглядит. И с Новым годом!

Хозяин подбежал поздороваться с конем.

– Кто-нибудь, наденьте Чарли удила, чтоб охладился, – пошутил тренер, – он рад больше коня.

Смит и Говард сошли с поезда вместе, излучая гордость. Сухарик, в прекрасном расположении духа, чуть вставал на дыбы.

У них были причины радоваться. Сухарик был здоров и счастлив, совершенно не хромал и показывал прекрасные результаты скорости. Единственной проблемой оставался его вес. Со времени матча он большую часть времени бездельничал в деннике и постепенно располнел. Наутро Смит снял с него попону и подвел к весам – Сухарик набрал тридцать фунтов. Так что тренер застегнул на нем ярко-желтый костюм для потения и вывел на дорожку «Санта-Аниты». Поскольку матч с Боевым Адмиралом остался позади и вес на «Санта-Анита гандикап» был известен, он больше не пытался тренироваться втайне. Чрезмерная опека Смита уступила место уверенности и великодушию: «Больше не будет никакой секретности. Думаем, Сухарик – народный конь, так что мы будем тренировать его открыто». Людям эта идея очень понравилась. Всякий раз, когда конь выходил на дорожку, кто-то выкрикивал: «Сухарик идет!» – и вся жизнь на ипподроме замирала. Каждую его тренировку посещали десять тысяч и более зрителей.

Их ждало настоящее зрелище. Смит еще не видел Сухарика в такой прекрасной форме. На тренировках он показывал лучшее время за сезон и кренился на поворотах с такой головокружительной скоростью, что Смит опасался, как бы он не потерял равновесие и не завалился на бок. Отведя его на конюшню, он снял с него все подковы. Говард собрал их и отдал отлить в серебряные пепельницы, чтобы раздать репортерам, а Смит в это время попросил коваля смастерить новые подковы, обеспечивающие сцепление. «Он стал так быстро поворачивать, что как бы он не вылез из шкуры вон, – сказал тренер. – И так ему уже приходится скакать чуть набок, чтобы не взлететь в воздух».

Пока Сухарик влетал в повороты «Санта-Аниты», обдувая ветром зрителей и распугивая всех в округе, Каяк расцветал. Смит с самого начала знал, что большой вороной аргентинец будет «стотысячным» конем. Как это было с Сухариком в 1936 году, Смит заявил его на гандикап, но старался не показывать секретарю турнира слишком много: Каяк соревновался лишь восемь раз, только в неприметных второстепенных турнирах, шесть из которых он выиграл. Каяк становился все лучше: к приезду в Южную Каролину они с Сухариком уже яростно сражались на утренних тренировках. Сухарик всегда был быстрее, но ни одна лошадь, даже Воительница, не была для Сухарика более достойным партнером.

План Смита сохранить скорость Каяка в тайне сработал: коню для гандикапа определили лишь сто десять фунтов. Когда вес был объявлен, Смиту уже не было причины его прятать. Каяк ворвался на «Санта-Аниту» во всем великолепии, показав высочайший уровень, выиграл предварительные скачки перед основным турниром и едва не побил рекорд ипподрома. Он скакал, подняв уши и распушив хвост. Накануне «Санта-Анита гандикап» 1939 года Том Смит был вооружен до зубов.

Пора было и Сухарику скакать на предварительных скачках, но что-то все время мешало. Его сняли с турнира, так как участников набралось слишком много и позиция на старте была так далеко, что ему пришлось бы начинать чуть ли не с парковки. Его сняли во второй раз, когда из-за дождя размяк грунт. За январем пришел февраль, гандикап был в марте, и время подходило к концу.