Страница 20 из 83
Баранов встал и подошёл к карте на стене. Провёл пальцем от Петербурга до Пекина — через всю Сибирь, через Маньчжурию, через тысячи километров.
— Через три недели — торжественный приём императора Поднебесной. «Жемчужина мудрости» будет вручена на этом мероприятии. И государь желает, чтобы вы присутствовали. Не как гости, не как зрители — как мастера, изготовившие этот шедевр. Чтобы император Поднебесной увидел создателей дара. Чтобы мог задать вопросы, выразить восхищение, познакомиться. Лично.
Я мгновенно оценил масштаб ситуации. Присутствовать на государственном приёме — не просто почесть. Это — введение в высший круг. Тот самый круг, в котором решения принимаются между переменой блюд, между тостами и комплиментами. Круг, куда не попадают по деньгам или по заслугам. И только по приглашению монарха.
— Дипломатия через искусство — самая изящная форма политического взаимодействия, — продолжил Баранов, вернувшись к столу. — Государь часто повторяет: оружие пугает, деньги развращают, а искусство — восхищает. Восхищённый человек — не враг. Россия обладает сильнейшей армией, нефтью, огромной территорией. Но государь хочет, чтобы нас узнавали не только по грохоту орудий. Он хочет, чтобы наша империя ассоциировалось с мастерством. С красотой. С вещами, от которых перехватывает дыхание.
Баранов посмотрел на отца — прямо, оценивающе.
— Ваше яйцо — идеальный пример. Двести человек в Георгиевском зале затаили дыхание, когда оно засветилось. Это — сила. Не военная, не финансовая. Художественная, которая стоит выше политики. И государь хочет, чтобы эта сила работала на империю.
Он открыл ящик стола, достал тонкую папку в кожаном переплёте и положил перед нами.
— Здесь — предварительные материалы. Программа визита, протокол ужина, список приглашённых. Ваши имена уже в списке. К моменту начала официальных мероприятий ваша фамилия уже будет внесена в дворянские списки Санкт-Петербургской губернии. Один из моих помощников свяжется для уточнения деталей и передаст все необходимые инструкции.
Василий осторожно взял папку, не открывая её.
— Но это — ближайшая задача, — Баранов чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише. — Есть и перспектива. Государь обсуждал с великим князем Алексеем Николаевичем одну идею. Назовём её… «посольством мастерства».
Он сделал паузу, давая нам перевести дух и сделать по глотку чая.
— Это расширение полномочий Поставщиков Двора. Создание представительства лучших русских мастеров при иностранных дворах. Не торговые дома — именно представительства. С рекомендациями государя, с дипломатическим статусом, с правом работать на высшем уровне.
Баранов посмотрел на меня. Впервые за разговор — именно на меня, а не на отца. Оценивающий взгляд — как у ювелира, изучающего камень перед закрепкой.
— Дом Фаберже — первые кандидаты. Государь считает, что ваша семья обладает всем необходимым: мастерством, репутацией, характером. И — что немаловажно — молодым наследником, который способен вести дела на международном уровне.
Молодым наследником. Это обо мне. Министр Двора, говорящий от имени государя, только что назвал меня ключевой фигурой в государственной программе. Мне двадцать три года. И полтора века за плечами, о которых никто не знает.
Я молча отметил: предложение совпадало с тем, что говорил Лю Вэньцзе. Китайский рынок, рекомендации, пути к аристократии Поднебесной. И теперь — государь, с той же стороны, только замысел масштабнее. Два вектора, направленных в одну точку.
Случайность? В дипломатии случайностей не бывает.
Отец ответил первым:
— Николай Трофимович, для Дома Фаберже служить Отечеству — не обязанность. Это призвание. Мы будем счастливы послужить государю в любом качестве, которое он сочтёт нужным.
Я добавил — позволив себе чуть больше, чем протокол:
— Пока есть камни, металл и руки, способные с ними работать, — мы к вашим услугам.
Баранов посмотрел на меня — и я увидел в его глазах нечто, похожее на одобрение. Не восторг, не умиление — именно одобрение. Министр, выросший среди придворных, умел отличать пустые слова от весомых. И, видимо, мои показались ему ценными.
— Рад это слышать, — произнёс он со сдержанной улыбкой. — Государь будет доволен.
Он встал в знак окончания аудиенции. Мы поднялись следом.
— Ещё одно, — Баранов протянул руку сначала отцу, потом мне. — Передайте супруге мои искренние поздравления, Василий Фридрихович. Я знаю, через что прошла ваша семья. Заказ на артефакты для флигель-адъютантов — тот, что обернулся скандалом… — он чуть помедлил. — Я несу за это свою долю ответственности, хотя и не мог предвидеть последствий. Ваш орден в какой-то мере — облегчение и для меня.
Отец посмотрел на Баранова — долго, молча. Потом кивнул. Одно движение головы, в котором было больше, чем в любых словах. Прощение? Нет — понимание.
— Благодарю, ваше сиятельство.
Баранов вызвал церемониймейстера звонком — тот мгновенно появился в дверях.
— Проводите господ Фаберже к выходу. И закажите им экипаж, если нужно.
— Благодарю, у нас свой автомобиль, — сказал я.
— Разумеется, — Баранов кивнул. — До встречи, господа.
На Иорданской лестнице было пусто. Все награждённые давно разъехались, журналисты — тоже. Мы спускались одни — два Фаберже, отец и сын, в парадных костюмах, с орденом и папкой, по мраморным ступеням Зимнего.
— Баранов, — произнёс отец негромко, когда мы прошли мимо последнего гвардейца. — Вот уж от кого не ожидал.
— Почему?
— Его подпись стоит на том злополучном заказе. Я думал, он нас ненавидит. Или, по крайней мере, предпочитает не вспоминать свою оплошность. Уверен, ему досталось после того случая.
— А он, оказывается, он нам сочувствовал.
Отец чуть усмехнулся.
— Баранов — не злой человек. Он осторожен. Из тех, кто предпочитает не рисковать. Но когда государь принимает решение, Баранов исполняет его безупречно. Это его талант — исполнять.
Я кивнул. Баранов — не лидер и не визионер. Он — механизм. Шестерёнка в государственной машине — но шестерёнка идеально отточенная, без люфтов, без заусенцев. Такие люди не меняют мир, но они поддерживают порядок. И без них мир развалится быстрее, чем без героев.