Последний полет

— Я узнал, что он отправился на русский фронт с нашей эскадрильей прямо со свадебной ночи.

Она провожала его в день отъезда. Она прижималась к нему, как если бы чувствовала, что больше никогда не увидит. Её взгляд был невыносим, настолько напряжённым, настолько сильным. Мне казалось, что я сам почувствовал, как она умоляла его не уезжать. Она как бы уговаривала его не разделять эту тупую судьбу, которая вскоре раздавит их обоих, её, пожалуй, более безжалостно, чем его, ведь ей придётся ежедневно ощущать груз его отсутствия, вкус кофе, который ей придётся пить в одиночестве рано утром, широту кровати, ставшей слишком большой, на которой никогда больше не ощутить нежный жар другого. Останется груз воспоминаний о теле, которое она любила, о терпкости губ, которые с такой нежностью прикасались к ней, груз всех этих мелочей жизни, из которых она и состояла, о мелочах, которые доставляют удовольствие думать, что можно состариться вместе.

Едва открыв дверь, она всё поняла. Не сказала ни слова. Её рот так и остался полураскрытым. Она села мягко, привалившись к дверной раме. Даже не вскрикнула, но этот немой крик разорвал мне сердце. Удар был настолько силён, что он причинил мне большую боль, чем тогда, когда пуля поразила меня в плечо. Внутренний крик, идущий из сердца, а не из горла, крик, который только Бог может услышать, крик, который я должен был услышать. Крик убитой любви, которая рушится и не сможет никогда возродиться, крик, который пронзил меня, когда был подбит самолёт этого парнишки. В моей кабине мне показалось, что я слышу этот крик. И вот он снова раздался в моей голове.

Слёзы медленно скатились из уголков его глаз.

— Он страдал? — спросила она меня.

— Не думаю.

— Он не вернётся..., — прошептала она так тихо, как будто хотела ещё надеяться, хотела отвести смерть этими несколькими словами, которые ей позволили бы пережить случившееся.

Я стоял перед ней как посланник его смерти. Я ничего не мог сказать. Руки беспомощно висели, мне было стыдно за самого себя, за мой железный крест на шее, за то, что я живу ещё, когда рядом такая боль. Я не знал, что сказать. Я не хотел ничего говорить.

— Я связала ему большой свитер. Что мне делать теперь с ним?

Слова вырывались как-то механически, слова ни о чём.

Она провела рукой по животу.

— Он не увидит своего отца.

— Я беспокою Вас.

Её большие глаза в этот момент раскрылись, и у меня возникло впечатление, что только в этот миг она услышала меня. До этого я разговаривал с её тенью. Бессмысленность моей фразы вывела её из собственного кошмара и погрузила в ещё больший кошмар, кошмар реальности. Моя глупая фраза вернула её на землю, которая не была создана для детей, которые отвела им всего несколько часов любви. В этот момент мне показалось, что я нанёс ей глубокий удар ножом в грудь, что я вырывал у неё сердце кусочек за кусочком. Я вдруг почувствовал огромную усталость, чуть было не упал.

— Вы ранены?

— Нет, ничего.

— Сядьте, прошу Вас. У меня осталось немного кофе, настоящего. Вам полегчает.

Пришла её мать. Обменялись несколькими словами, она стала вспоминать о прошлом, о маленьком мальчике, возвращающимся из школы: взлохмаченные волосы, синяк под глазом, штанишки разорваны.

— Опять ты дрался, — вздыхала она, наливая ему большую кружку молока.

У неё в руках старый деревянный ящик. Внутри несколько светлых, почти белых, детских локонов, уже исчезнувших, чтобы смениться шевелюрой взрослого мужчины, воина, предназначенного убивать и быть убитым. Она поставила ящик. Достала оттуда конверты, которые открывала тысячу раз, его письма, в которых многие фразы были вычеркнуты военной цензурой, его письма, которые не содержали ничего, кроме жалкой лжи, читаемые без особого доверия: «у меня всё хорошо», «говорят, что война скоро кончится», «вернусь к уборке урожая», затем «вернусь к сбору винограда», затем «к следующей посевной», небольшие фразы из жизни слишком спокойной, почти без опасности, настолько банальные, что казались правдоподобными.

В этот день я предпочёл бы удавить Гитлера и всех его генералов, политиков всего мира, от Рузвельта до Черчилля, всех, кто нас загнал в это дерьмо. Все эти евнухи ничего не смыслят в жизни, так как не знают её, не могут смаковать её плоды. Эти неотёсанные, злые обезьяны, опьянённые властью, которую мы им оставили по наивности, по слабости, иногда по лени и трусости, обезьяны, которые только затем поднимаются во весь рост, чтобы потом со сладострастием барахтаться в дерьме, в чём весьма преуспевают. Не имея человеческой судьбы, они завидуют нашей и очень хотят отнять её у нас.

И я убежал. Её дрожащие губы подсказали мне, что я должен уважать её горе, дать ей выплакаться, что ей просто необходимо излить свою боль, выразить её вне себя, чтобы оно не унесло и её. Струсил ли я остаться с этими двумя женщинами? Не знаю.

Я оставил их одних, один на один с их грустью, которой никогда не придёт конец, ведь у неё не было выхода, она как бы затаилась и будет жечь их безжалостно, без передышки, будет мучить их до конца.

Мне было стыдно за всё: за Германию, за себя, за нас. Я вспоминал о наших увеселениях и я стыдился их, ведь я знал, что никогда больше не будет звучать смех в этом доме. Я стыдился наших песен, наших шуток. Я стыдился желания держать женщину в своих объятиях и любить её, в то время как эта женщина, чей живот уже округлялся, не сможет больше испытать счастье в объятиях отца своего ребёнка. Эта мысль терзала, мучила меня, я не переставал думать об этих двух детях, которые и были вместе всего лишь несколько дней, и не увидятся больше никогда. Они познакомились и мечтали о будущей встрече, не зная, что она станет последней. Я услышал их клятву никогда не расставаться, в то время как война должна была их разлучить навсегда. И я вспомнил, как красив в другой жизни взгляд женщины, которая улыбается Вам рано утром, когда заря рождает надежды.

Тогда я понял различие между спариванием и любовью, между пошлыми ласками и готовностью полностью отдаться другому человеку. Тогда я и понял, что было божественного в паре, занимающейся любовью и неожиданно обретающей божественный дар: в это мгновение эта пара влюблённых обретает способность дать жизнь. А мы, какой способностью злоупотребляем мы? Способностью уничтожить жизнь! Остались ли мы ещё теми людьми, которых Бог хотел создать по своему подобию, не являемся ли мы лишь геенами, учуявшими смерть и готовыми её совершить?