Последний полет

Старое гнусавое фоно выплевывает, выбрасывает целую музыкальную фразу, попадая без конца на один и тот же припев, который исполняет теплый, немного хриплый голос Валькирии, чья сумрачная красота заставила их поверить в вечность. Голос немного охрип, как будто певица ранена или хочет напомнить им о ранах, которые причиняет им изо дня в день война, но также и о ранах, нанесённых ранее жизнью и вновь дающих знать о себе в длинные вечера, проведённые в ожидании тех, кто не вернётся, когда пересказываются одни и те же истории, повторяются одни и те же воспоминания, вспоминаются взгляды, привычки, причуды и мании их братьев по оружию, уничтоженных из-за безумства одного человека.

Затем этот голос рассказывает ещё раз, что любовь могла бы быть, что любовь могла бы состояться, что любовь была рукой, которую украла слепая судьба. Это была мечта о руке, которая могла бы пожать твою. Это была мечта о тихом слове, которое могло бы превратить её присутствие в океан счастья. Мечта о тишине, разделённой двумя существами, которые любят друг друга, им не нужны слова, чтобы понять друг друга, их взгляды, когда они встречаются, шепчут друг другу на ухо самые взволнованные чувства. Это как аромат старой лестницы, ведущей к его спальне под крышей, к его окошку-фонарику, который плевки войны навсегда загрязнили и разрушили.

Существует ли на самом деле поющая женщина? А может быть она — сирена, посаженная на свою скалу чудовищами, виновниками войн, у неё одна лишь цель — отвлечь детей далеко от их отцов, братьев, матерей, жён или любовниц. Или Лорелея, захлебнувшаяся кровью мужчин во времена, когда, начиная с незапамятных времён, разбивались корабли, гружённые иллюзиями мира. Впрочем, все были согласны, чтобы этот мир был несовершенным, лишь бы позволил петь соловьям, расцветать боярышнику и краснеть малине.

Задребезжал телефон.

— Ja.

Тот, что кажется самым старшим, взял трубку. Его лицо ещё более суровеет. Взгляд становится грустным, превращая сине-серые волны Балтики в грязную волну реки, забитую осколками.

— Ja.

Он кладет трубку. Всё кончено. Ещё один не вернётся домой.

— Отто? — спрашивает кто-то.

Подавленные новостью некоторые молчат, другие говорят об отсутствующем, повторяют его жесты. Кто-то пустыми словами скрывает свои мысли. Кто-то замыкается в одиночестве.

А затем кому-то достаётся жестокая обязанность собрать личные вещи того, кто уже не вернётся, кому уже не придётся доказывать, что пиво в его деревне лучшее в мире, что после войны он вернулся бы в Баварию, на ферму своего отца, чтобы там снова слушать, как приходит в мир урожай, чтобы где-то в глубине скал соревноваться в ловле форели в потоке голыми руками, чтобы искать рои пчёл, затаившиеся под тёмными ветвями ёлок...

Собирая скудный запас вещей, каждый ощущал неловкость, как будто вторгался в интимную жизнь старого друга, узнавал о нём что-то новое, сожалел о том, что не знал его лучше, что не сказал ему вчера, позавчера лишнего слова, не обменялся с ним сигаретой. Стой, вот письмо, оставшееся нераспечатанным. На обложке округлый, мягкий почерк женщины. Это письмо никогда не будет открыто. Та, что его послала, не узнает о том, что её послание не было прочитано.

С исчезновением владельца эти вещи потеряли свою ценность. Душа, которая жила в них, была видна только одному человеку. Только он мог сказать, что их различало, что их обогащало, что превращало их в неоценимые сокровища. Внезапный залп зениток прорвал завесу, которая защищала их от постороннего взгляда, уничтожила и их. Сколько раз у него появлялось желание сжечь их, выкинуть, чтобы они исчезли так, как исчез тот, которому они принадлежали. Но женщина смогла бы расшифровать их, вычитать их секреты, заставила бы их заговорить. И мать ждала эти жалкие реликвии. Они бы напомнили ей светловолосого малыша, которому она напевала свои самые нежные песни, чтобы он больше ничего не боялся, чтобы не боялся мира взрослых, этого ужасного мира, в котором маленькие мальчики не могут ограничиться игрой в войну. Мира, из которого дети не возвращаются.

Очень часто хватало и простого ящика для этих вещей. Целая жизнь умещалась в картонке из-под обуви, сводилась к ней. Их фюрер, который уже всё заранее спланировал, подготовил ли он достаточно обувных картонок, чтобы собрать вещички всех солдат, которых он убил? Сколько жизней, сколько неосуществлённых планов заканчивались в картонной коробке. Какой зловещий фарс!

Ещё и ещё раз должно быть написано одно и то же письмо.

— Кто-то другой мог бы написать письмо?

— Почему? Ты же пишешь всегда одно и то же письмо!

— На этот раз мне это действительно надоело: всегда врать, рассказывать всякие небылицы о том, как он был счастлив исполнить свой долг, чтобы угодить своему фюреру, и так далее, и тому подобное. Тошнит от необходимости рассказывать, что мы гордимся честью сражаться за безумство, уничтожать жизни только потому, что один невменяемый ввёл нас в заблуждение и в беду, потому что мы поверили ему, потому что мы сами виновны в нашем несчастье.

Я не верю больше в небо, я не верю больше ничему. Этот мир сотворён из грязи, а мы все в ней. Ты хочешь, чтобы я написал об этом? Ты хочешь, чтобы, хотя бы один раз, я сказал правду?

Во время нашего последнего задания на русском фронте, где мы должны были помочь тем, кого истребляли в Сталинграде, мы потеряли молодого парня, который прибыл к нам накануне. Это был его первый вылет, его премьера. Он погиб по-идиотски.

— Погибают всегда по-идиотски.

— Пилоты Нормандии-Неман. Они ждали в засаде. Они ждали нас.

— Нормандия-Неман для его первого вылета! У него не было шанса. Ты это знал.

— Возможно, здесь моя вина. Меня только что назначили на место Штейнмарца. Я велел ему следовать за мной. Он позволил атаковать его сзади, летел на восток, было раннее утро. Он не мог ничего увидеть.

Я до сих пор вижу дымовые следы над нами. Нас, ветеранов, было лишь двое, остальные были новичками или почти новичками. Для трёх четвертей из них это был первый бой.

— И последний.

— Они атаковали нас, имея солнце позади себя. Атаковали двумя парами, как на параде, так, чтобы никогда ведомый не бросил ведущего. У нас же сразу возникла паника. Не думаю, что схватка длилась больше двух минут.

После этого я должен был отправиться в отпуск на несколько дней в Саксонию, рядом с местом, где он жил до войны. Я счёл своим долгом поехать и лично сообщить о смерти его жене.

— Ты был прав. Он был женат?