Страница 50 из 84
Вы похожи на него. Поскольку Вам с Вашими гигантскими крыльями приходится быть на ты с ангелами, Вам уже не по пути с теми, кто умеет лишь ползать.
Возьмите эту книгу, она слишком напоминает мне мельницы, украшавшие наш холм, его кабаре и зелёные беседки, молчаливые улицы, которые наступали на островки зелени, где ещё можно было увидеть мальчишек, пасших коз. Это время окончательно прошло. Мы лишние в этом новом мире.
Слеза пролилась из глаз, неожиданно затуманенных этими воспоминаниями.
— Пелленк, — обратился Антуан к хозяину ресторана, — у тебя не осталось экземпляра моей книги?
Гарсон исчез, затем вернулся с бесценным произведением.
— Вот, но я прошу Вас оставить себе Вашу книгу.
— Она Ваша. Не возьму то, что подарила Вам.
— Я готов взять её, если Вы пообещаете мне сказать «да», как только я захочу это.
— Увы, где мои двадцать лет. Я не очень-то рискую, принимая условие, которое, как Вам может показаться, должно было застать меня врасплох! — отвечает она лукаво, даже с некоторой долей жеманства.
К столику подходит гарсон с четырьмя бокалами и бутылкой на серебряном подносе.
— Ваше шампанское.
— Но мы ничего не заказывали.
— Старый скупердяй! — гремит голос за спиной Антуана. — Не обижайтесь на него, Мадам, он всегда был крайне робок с женщинами!
Это появился Жан.
— Знаете, он даже уверяет, что не умеет танцевать. Вы должны научить его танцевать танго. Сам он никогда не осмелится попросить Вас об этом, — заявляет Жан.
— Послушайте, я совсем не разделяю Ваше мнение о мнимой застенчивости Вашего друга. Итак, скажите мне, в чём, собственно, заключается Ваше условие?
— Согласитесь сохранить Вашу книгу.
— В таком случае пригласите меня на танец, и пусть Ваш друг, этот демон с ликом архангела, умрёт от ревности.
Она оказалась выше, чем ему показалось. И хотя их лица почти соприкасаются, ей приходится смотреть снизу вверх. Он ощущает запах её духов. Его рука уверенно удерживает её талию немыслимой тонкости. Иногда она прижимается к нему, тогда он чувствует нежность и упругость её тела, затем резко отрывается от него.
— Позвольте мне вести Вас, — шепчет она. — Эти ноги, которые сплетаются, прижимаются, касаются друг друга, никогда не сливаются, как и наши судьбы. На какое-то мгновение они кажутся лабиринтом, который удерживает в плену первобытный мир, по отношению к нему наш представляет собой лишь отражение, некий бледный образ, лишь реплику на бесконечность любви и ненависти, мир, в который нельзя вернуться. И неожиданно всё завершается.
— И именно женщина владеет всегда ключом от этого мира.
Её глаза тонут в глазах Антуана. Её звонкий смех, слегка с хрипотцой, чудесно совпадающей с её смехом, неотделим от её чувственного, гибкого, как лиана, тела, которое не поддалось туманам времени.
— Не ищите свою розу на отдалённой планете, на которой растут лишь каменные дюны, а принцем служит ребенок. Одинокие розы находят там лишь иллюзию красоты. У них никогда не будет запаха роз Шираза. Их лепестки из стекла, а сердца — из песка. Даже очень постаравшись, Вы вынесете оттуда лишь пресный вкус латерита, отравленной земли, рождённой разложением мира.
— Но почему Вы говорите загадками? Что знаете Вы о мужчинах, о женщинах?
— Антуан, могу я называть Вас так? Вам известно, кто я. Что касается человеческой души, я знаю лишь её потаённые уголки, самые низменные, самые мерзкие, идёт ли речь о мужчине, либо о женщине. Те бабочки с островов, которых можно встретить в Буэнос-Айресе, появились там не для того, чтобы собирать нектар страстей, но чтобы забыть об извращениях рабства. Сохраните мою книгу и вместе с ней свободу, Антуан, её посвящение предназначено Вам.
— Я отвезу Вас в Мендосу.
— Но это невозможно. Мендоса удалена на многие километры от Буэнос-Айреса! Вы плохо знаете Аргентину.
— Я немного волшебник. Если захотите, мы отправимся тотчас, а вернёмся завтра к полудню.
— С чего это Вы решили отвезти меня в Мендосу? Вам не хватает Буэнос-Айреса? Где Вы жили до приезда в Аргентину?
— Я жил в замечательном доме в глубине парка, в котором время остановило свой бег, где часы остановились раз и навсегда, чтобы дети всегда оставались детьми, чтобы бесконечно жить в своих мечтах. Сегодня вечером, благодаря Вам, время остановилось.
Музыка уже давно смолкла. Они в одиночестве оставались на паркете, никто не осмеливался потревожить Ла Мирейю. Они возвращаются к столику.
— Итак, мы едем в Мендосу.
— Заманчивая идея! Ну что ж, еду с вами. Может быть, тебе понадобится ясновидец, чтобы показать дорогу к дворцу чародея, — отзывается Жан. — Анри, поедешь с нами?
— Конечно. Ведь вам понадобится настоящий пилот!
— Но ведь я ещё не согласилась, — заявляет бывшая куртизанка. — Не очень-то это разумно. Ночь на носу!
— Это даже очень неразумно. Но какая ж это жизнь без глупостей? Остался бы лишь тоненький дымный след: уже ничто не смогло бы сбить тебя с пути, но он бы растаял, не успев долететь до звёздного неба. Сегодня вечером мы полетим все вместе в самое сердце первого круга, того, в котором безумство и смысл тесно переплелись, где мудрецы безумны, а шут — единственный мудрец.
— Надеюсь, что Вы не воспользуетесь своим положением пилота, единственного хозяина на борту, чтобы добиться от меня благосклонности шантажом, к которому, как говорят, Вы весьма склонны!
— Скажи, Антуан, мы что-нибудь скрыли от тебя после твоего прибытия в Буэнос-Айрес?
Конец фразы теряется в шуме улицы.
Их поджидает уже
Дион-Бутон
. Жан, Марсель, Ла Мирейя забираются в машину, как это было когда-то в Касабланке, когда Марсель увозил их на пирушку в старой развалине, секреты которой были известны ему одному.
Ангары аэропорта появляются на повороте улицы, слабо освещённой несколькими фонарями. Почтовик стоит уже на полосе, готовый взлететь.
Маленькая банда грузится в самолёт. Он бежит по полосе, взлетает, берёт прямо на запад и выбирает в качестве ориентира реку Рио-де-ла-Плата.
— Жаль, что Анри не с нами.
— Он в Сантьяго. Должен вернуться послезавтра с почтой.
— Проклятая почта, сколько ещё жизней оборвётся из-за нескольких писем.
— И сколько жизней будут спасены благодаря нескольким письмам!