Последний полет

Но идеалисты вроде Сезанна, вроде Ван Гога, люди, не пожелавшие быть конформистами, были прочно заперты в концлагерях. Должен ли был он продолжать путь к самым чёрным временам мира?

Так где же эти золотые часы? Где южная звезда? Как сделать так, чтобы разыскать природу Жюра? Как найти путь в этих песчаных дюнах, похожих одна на другую? Жажда душит его. Сейчас он не сможет проглотить самую маленькую каплю слюны. Солнце Сахары отражается в заснеженной бескрайности Анд, стараясь обмануть его, помешать ему добраться до богов и героев, которые ждут его в раю вновь обретённого детства.

Он должен идти, идти, как настоящая сомнамбула. Вдруг склон предательски открывается под ногами, он падает и катится кубарем. Его сопровождают камни, подскакивая где-то ниже и ниже. Он не осмеливается посмотреть ни вниз, ни вверх. Он не осмеливается даже пошевелиться, опасаясь вновь упасть. Но всё же надо встать, выпрямиться, чтобы продолжить путь. Продвигается на четвереньках. Горячий песок Сахары заменила снежная пурга Анд. Песчаные вихри омрачили небо, столбы поднимаются до туч, до неразличимых более в чернильном небе облаков. Что-то шепчет ручей. Настал конец его мучениям. Он погружается в воду, чтобы возродиться и смыть всю грязь войны. Он отдаётся течению чистых вод ручья, подобно оловянному солдатику, которого ручей унёс когда-то на бумажном кораблике и который вновь появился тогда, когда его уже совсем не ждали.

Он промок до костей, ночь продолжается. Холод впивается ему в спину, растекается по мокрому затылку. Ему холодно, голодно, он так устал.

Веки отяжелели. Он ничего не видит. Усталость такая, что ему приходится напрягаться, чтобы вглядеться в какую-то определённую точку. Как только он её различает, она исчезает. Главное — не заснуть, иначе, если уснёт, если сон поразит его, если свалится и перестанет карабкаться, он уже не проснётся.

Глаза заполняет чудесный свет. Если бы он был один во всём мире, он бы лег бы спать, дожидаясь утра. Он поднимается, выпрямляется. Что это там вдали: мираж, собачий лай? Кажется, что отвечает ему петух.

Он ведь уже точно слышал этого петуха, и Генри услыхал бы его, этого петуха, за тысячи километров отсюда, также как и он сам услышал бы его несколько лет спустя. Пение этого петуха было гимном помирившихся людей, которые шли к нему, на другом склоне ущелья он видит большую ферму, которая приветливо приглашала его. Он бежит. Лёгкий, как воздух. Не чувствует под собой ног. Он ощущает лишь громадное счастье, выстраданное и хрупкое, тонкое, как хрусталь росного жемчуга, сверкавшего на листьях лип большой аллеи, ведущей к замку.

В этот вечер его нашёл угрюмый рослый крестьянин: он дрожал от холода и усталости.

Поленья горели в большом камине светлым и горячим пламенем. Дымы, которые плавали над очагом, быстро исчезали в тяге дымохода. Из головешек вылетали и бесшумно сгорали в огне раскалённые угольки. Две чугунные подставки поддерживали багровую решётку, на которой покоился пузатый медный котёл.

— Я приготовлю для него вкусный крапивный суп, — сказала фермерша. — Это взбодрит его.

«Какое смешное слово — взбодрит», — подумал он.

Он вспоминает этот очаг, этот тёплый суп из картофеля и свежей крапивы.

А может ему вспомнилась чечевичная похлёбка, которую некий бедуин из пустыни буквально заставил Антуана есть, чтобы спасти его. А может быть это был толстый кусок говядины в аргентинской пампе, зажаренный по рецептам гаучо, тогда оголодавший Генри буквально проглотил его. Мясо было с густой виноградной подливкой, тёмное, как кровь быков, приятно пахнущим дубовой корой.

Он так и не нашёл часы сестры. Где он оставил карабин, который достался ему от покойного Франсуа?

Картины улиц Манса, бегущие под их ногами во время прогулки после полудня в четверг, стирают сцену кончины брата. Мальчишки шагают по два в голубой униформе с золочёными пуговицами. Молчание обязательно. Ни слова, ни смеха, подобно сиротам, у которых больше нет будущего. Он не надел свою накидку, она так и осталась висеть рядом с накидкой его брата в большом холле, их разделяют пять свободных крючков — от 97 до 103, два номера, вышитых на их одеждах. Их ничто не должно было разделять — их отдалит только смерть.

Когда же придут каникулы? Сможет ли он взять с собой белую мышь?

Надзиратель сидит на маленькой эстраде, которая возвышается в столовой. Стоя за большим пюпитром, один из воспитанников читает эпизод из Ветхого Завета, в то время как остальные воспитанники едят в тишине. Снова ужасный молочный суп, зачастую пересолённый. Единственный ломоть хлеба. И где остались вкуснейшее вишнёвое варенье и букет красных роз, который он подарит, как только снова встретится с ней в домике в Мансе.

В спальне выстроились железные кровати, узкие, чудовищные, три ряда, один в центре, два других — вдоль стен с каждой стороны. В изголовье каждой кровати маленькая тумбочка, в которой помещаются лишь две или три безделушки, да туалетные принадлежности. Через высокие окна, чьи квадратики выкрашены в белое, даже днём проникает лишь бледный свет. По ночам всё вокруг выглядит ещё более мрачно. Печка, которую топят дровами, а разжигают только после полудня, с трудом поднимает температуру в спальне на несколько градусов по отношению к наружной.

Антуан не смыкает глаз, скорчившись под одеялом, стараясь спастись от холода, который постепенно захватывает длинный зал на мансарде, он с изумлением обнаруживает вокруг себя сумрак, который успокаивал и ободрял его. Его голове неудобно на жестком подушечном валике, наконец, раскинув руки, он выбирает положение, которое позволит ему погрузиться в сон. Паровозный гудок усиливается где-то вдали, а потом постепенно стихает. В то время, как мебель, двери, занавеси в комнате надзирателя погружают в сон всех воспитанников, одного за другим, перекрытия крыши, его любимые сообщники, раздвигаются, пропуская волшебного ската. Его тело удаляется, а собственное тепло заполняет его члены. Он как бы выползает из самого себя. Его второе тело принимается кружить над ним, оставив свою первоначальную форму. Он отделяется от него, отрезанный слабым лучом, прокладывая себе путь к зазорам потолка. Он чувствует, что становится легче, бестелесным. Всё угасает, всё освещается, он присоединяется к стае диких гусей, с длинными шеями, вытянутыми к тёплым потокам, которые понесут их над пустынями Намибии. Призыв водоплавающих оглушает его. Он слышит рёв бури, которая разразилась вдали, торнадо приближается, трясёт его за плечо. Он просыпается.