Последний полет

ГЛАВА III

НАДЕЖДА ВОЗРОЖДАЕТСЯ

Мадрид жил под бомбами. Он был похож на старое разрушенное здание, чьи высокие белые трубы плыли над тёмными водами болотистой лагуны, город разваливался под ударами молоха бомбардировок. Его жители научились считать до пяти: время между вспышкой молнии и оглушительным треском дерева, которое неожиданно рассыпается, пронзённое пулемётной очередью. Каждый оглушительный пушечный выстрел усиливал сумасшедший эгоизм всеобщей безучастности. Привыкают ко всему: к безразличию, к отречению, к трусости. Повальный обстрел городских кварталов унижал население города.

Каждый носил уже в себе тяжесть собственного траура.

Белое облако поднимается над землей. Прохожие разбегаются, ощутив на своих плечах обломки гипса, крохи слепой случайности. Женщина поднимается — пронесло, чудо свершилось, и тут же обнаруживает у своих ног окровавленный сверток, откуда уже не доносится лепет. Она падает на колени перед тем, что осталось от маленького существа, которое ещё несколько мгновений назад заставляло её забывать все ужасы войны своим щебетом, тайное значение которого понимала только она. Она не в состоянии ничего понять. Паника исказила ужасом её взгляд, она ищет место, в котором её ребёнок мог бы скрыться, прячась от абсурдности игр взрослых. В её взгляде вспыхивает безумная надежда на новое чудо. У неё отняли ребёнка. Где его спрятали? Ужас реальности заглушает крик отчаяния, который её уста не могут выплеснуть, чтобы передать страдание. Она уничтожена. Берёт в руки маленький окровавленный сверток. Последний раз качает его. Ещё раз поёт ему колыбельную, после которой он засыпал, насытившись молоком. Она шепчет эту песенку, которая станет частью её страшной памяти и погрузит во тьму безумства. Она плачет сухими слезами, вырвать которые дано лишь раненой душе. Она прикрывает собой ребёнка, которого ненависть разорвала на части. Она пытается вновь обрести дыхание, которым щекотала его шею, когда нежно ласкала его в своих объятиях. Земля поглотит его. У неё не останется ничего: ни мужа, расстрелянного анархистами, ни родителей, убитых подонками, которые думали больше о деньгах, чем о своих идеях, ни её единственного ребёнка, которого только что отняли у неё националисты. К чему теперь жить?

Из дома, стоящего напротив места драмы, выходит мужчина с ведром, наполненным тёмной жидкостью. Широким движением он выливает её на мостовую, где несколько мгновений назад лежал разорванный на части ребёнок. Запах дезинфекции наполняет улицу. И ребёнок умирает ещё раз. Никому нет дела до горя его матери. В абсурдной сумятице истории их смерти бесполезны. Кажется, что они никогда и не существовали.

Никто не бежит более навстречу заплаканным матерям.

Идёт осадный дождь, отвратительный, пропитанный копотью, пробирающий до нитки, превращающий уличную пыль в грязное болото, покрывающий грязью обувь, тоскливый дождь, падающий косо, чтобы наверняка достать несчастных, которых он сбил с пути. Его порывы хлещут по лицам редких прохожих, попавших под его шквал, вновь и вновь обрушиваются на них, как только они поверят в то, что укрылись от него. Вода сбегает с крыш каскадами водопада, под которым в детстве, возвращаясь из школы, он любил стоять, сжавшись в комочек. Это было в Мансе. Встревоженная мать поджидала его.

— Они промокли. Бедные дети, что с вами приключилось?

Его брат и он сам полностью отдавались заботам матери, которая и не думала бранить их.

— Они простудятся. Поторопитесь, Мария. Вытрите им головы, они насквозь промокли. И волосы тоже. Боже мой, лишь бы не заболели. Завтра не пойдёте в коллеж. Останетесь дома. Не хочу, чтобы вы подхватили какую-нибудь болезнь. Вы только посмотрите на них!

Франсуа посылал брату улыбку заговорщика. Они выиграли целый день, им не придётся вставать спозаранку, они смогут провести его с матерью. Мария принесёт им на завтрак ревеневое варенье.

— Нужно, чтобы они быстро поправились. Мария, у Вас осталось ещё немного ревеневого варенья? Это лучшее лекарство от простуды.

— Есть ещё одна или две банки. Не могу сказать точно, но пойду посмотреть.

Благодарных взглядов мальчишек было достаточно, чтобы бравая крестьянка, из которой сделали мастерицу на все руки, догадалась о мошенничестве. Но как устоять перед парой этих прелестных маленьких шалопаев!

Шумят потоки воды. Чтобы не замарать башмаки, ему приходится скакать, чтобы добраться до уцелевших от бомб участков тротуара.

Он мог бы пройти прямо в отель «Флорида», но предпочитает заглянуть сначала в бар дю Шикот, где можно встретить авантюристов разного рода и разношерстных мошенников, военных корреспондентов крупнейших газет из стран, которые поддерживают один или другой лагерь, цензоров, экспертов по части правдивых и ложных новостей, которые позволяют обоим лагерям оправдывать то, что оправданию не подлежит.

Зал переполнен. Сначала он пожалел, что не отправился обсохнуть прямо домой. Но это сожаление исчезает сразу, едва он переступил порог: на него обрушивается море музыки. Гитара поддерживает своим горячим шёпотом старую песенку бандонеона. Официант с трудом отыскивает для него свободное место за столом, за которым уже сидит какой-то тип в пуловере с воротником. Его почти слишком шикарная кожаная куртка повешена на спинку стула. Он пьёт джин с ангустурой. За тем же столом расположилась девушка с квадратным лицом, сколоченная подобно укротителю хищников. С ней худощавый мужчина. Носит галстук своей бывшей школы. Оба выглядят навеселе, вкусив каталонской виноградной водки, которую всего несколько дней назад ухитрились доставить сюда. Скоро будет плохо с мукой и сахаром, но не с водкой!

Пьющий джин вовсе не разговорчив. Соседство двух остальных ему явно не по нраву. Короткий взгляд вокруг. Сутолока на подходах к бару затрудняет проход. Не очень охотно Антуан садится за столик, указанный ему официантом.

— Сигарету? — предложил он соседу.

И протягивает ему пачку американских светлых сигарет.

— Смотри-ка, ещё один! Где вы их нашли?

— У меня осталась ещё пара блоков.

— Лучше поберегите их. По нынешним временам они обеспечат Вам любые пропуски в мире!

Теплый и насмешливый голос выдавал чудесный американский акцент.

— Англичанин? — спрашивает Антуан.

— Нет, американец. Работаете на радио?

— Странный вопрос.

— Все гражданские со странной походкой работают на радио.

— Это заявление, от которого не отказался бы американский журналист в поиске материала для газеты.