Огонь и песня

Глава пятнадцатая

«У тайн есть свое место в мире. Такова соединенная природа жизни, характера и языка — порождать и нести в себе опыт и знания, которые порой лучше хранить в глубине души.

Однако тайны зачастую не так уж отличаются от болезни, от инфекции. Если позволить им гнить изнутри, они могут разъесть и испортить все вокруг, зачастую отнимая у тебя в тишине куда больше, чем если бы их вытащили на свет…»

— Капитан Ворхис Форестер, доктор медицины, доктор философии

Клинический психиатр Института Галена

За этим последовал короткий — и в конечном счете бесплодный — допрос Рэя со стороны Кэш, в ходе которого ему пришлось уворачиваться от такого количества вопросов, что вскоре он почувствовал себя так, будто сошелся всамделишной рукопашной с каким-нибудь бойцом ранга Эс. Лансер лишь только-только начала уставать — явно постепенно доходя до мысли, что в этот полдень ей больше не удастся выбить ни единого ответа ни из кого из присутствующих, — как в палате появился медицинский техник с коротко стриженными черными волосами и длинным носом и объявил, что он здесь для того, чтобы извлечь реабилитационное устройство из груди Рэя. Это было более чем желанное прерывание, и Рэй даже почувствовал облегчение, когда техник, похоже, заметил, что он выглядит несколько изможденным: не успел мужчина вытянуть нижние брыжи аппарата из-под спины Рэя, как он сообщил Арии и остальным, что им, пожалуй, «уже пора закругляться и уходить». Кэш вяло запротестовала — а Вив выдала куда более страстный протест, пусть и по совершенно другим причинам, — но больничный работник был непреклонен, особенно после того, как Рэй бросил на него исполненный скрытой благодарности взгляд, когда мужчина снова наклонился над ним, на мгновение заслонив его лицо от чужих глаз.

Честно говоря, при всей своей усталости в тот момент, он лишь опечалился, осознав, что это значит, будто Арии тоже придется уйти.

— Эштон говорила, тебя выписывают завтра, верно? — спросила она, пока остальные начали гуськом вытягиваться из палаты вслед за ворчащей Вив. — Я принесу тебе форму утром. Кажется, я помню, в каком шкафчике ты ее оставил.

К нему частично вернулась чувствительность лица, так что Рэю на сей раз удалось изобразить нечто гораздо большее, похожее на искреннюю улыбку, когда он протянул руку, чтобы коснуться ее обнаженного плеча, надеясь выразить свою признательность. Она ответила тем же, затем бросила взгляд по сторонам, и Рэй только теперь сообразил, что она проверяла, отвлечены ли все остальные — уходящие товарищи и техник, принявшийся протирать устройство тряпкой с запахом спирта, — когда она быстро подалась вперед, приложив руку к одной щеке Рэя, а губы — к другому уху.

— Я рада, что ты в порядке, — прошептала она, на секунду прижавшись лбом к его голове. — Я правда очень рада, что ты в порядке.

Затем, прежде чем Рэй успел сообразить, что ответить, она отстранилась, чмокнула его в щеку, выпрямилась и целеустремленно направилась к двери, в которую только что вышел Кетчер. Даже если бы Рэй был способен говорить, он сильно сомневался, что сумел бы вернуть себе голос до того, как за Арией закрылась дверь, оставив его с отвисшей челюстью и горящим лицом.

Тогда техник — судя по всему, вовсе не погруженный в работу с головой, как могло показаться, — вежливо кашлянул и пробормотал себе под нос что-то вроде: «Хорошо быть молодым…»

После того как Рэй снова совладал с собой, оставшаяся часть дня прошла в жуткой скуке: даже просмотр недавних топовых боев SCT стал настолько однообразным, что он решил наверстать упущенное по учебе за утро. После этого он немного поразмыслил над кодом своего NOED — в основном просто просматривая те фрагменты скрипта, которые, как ему казалось, все еще можно было подкорректировать, чтобы лучше приспособить под Смену Типа, — но без нормального письменного стола или экрана смарт-стекла для вывода информации он лишь разозлился и бросил это дело, предпочтя попытаться пораньше лечь спать. К счастью, палата отреагировала на то, что он опустил кровать обратно и закрыл глаза: не успел он опомниться, как панорамное окно подернулось черным глянцем, отсекая угасающее дневное сияние, а остальные стены последовали его примеру, в то время как потолочные солнечные панели приглушили свет и погасли.

Если бы только сам сон давался так же легко.

Рэй был для этого достаточно уставлен. Проблема была не в этом. Пусть и рано — было чуть больше девятнадцати часов, и прошло всего полчаса с тех пор, как другой техник принес ему поднос с мягкой едой на ужин, — этот день нанес по нему мощнейший удар, и недостатка в усталости он не испытывал. Куда большей проблемой был комфорт: в груди медленно нарастала тупая боль с самого момента удаления реабилитационного устройства, и как бы Рэй ни ворочался с боку на бок, он никак не мог найти позу, при которой его не оставляло бы ощущение, будто кто-то медленно вонзает иглу снизу под правые ребра, даже когда он менял угол наклона кровати. Впрочем, вряд ли он заснул бы крепким сном, даже если бы парил на идеальной перине из шелковых роз.

Его разум просто отказывался униматься.

Центральное… Значит, они все-таки приоткрыли карты. Рэй с раздражением заворчал от этой мысли, взбивая подушку под головой и в очередной раз перевернувшись в попытке устроиться поудобнее. Он не мог винить Кэш за то, что она наконец нарушила негласное соглашение, в рамках которого они вшестером — и в какой-то мере вся школа — жили уже некоторое время. Быть может, не случись всего остального, они и дальше могли бы притворяться, но теперь, когда Центральное Командование отбрасывало свою тень на происходящее, тревоги Кэш неизбежно должны были перевесить все остальное. Как и тревоги Гранта. Рэй удивился, когда Крушитель озвучил вопрос — по крайней мере, начал его озвучивать, — который висел над его головой словно дамоклов меч уже целых полгода, но, наверное, удивляться ему не стоило. Впереди маячил развилок пути, и теперь Рэй это отчетливо видел: хотя в тот день ему и удалось нажать на тормоза настолько, чтобы не врезаться на полной скорости в катастрофу, он знал, что не сможет удерживать всеобщее любопытство остальных студентов в узде еще долго.

Нет… Дело даже не в том, что он не смог бы.

Он был не в силах.