Страница 47 из 73
Новая жена
Время, конечно, – хороший целитель для сердца, не получившего ответа в любви, а разлука помогает еще больше. Но ни время, ни разлука не могут заглушить тоски о потерянном друге или же успокоить сердце, не знавшее счастливой любви.
Томас Майн Рид
– Мне сегодня Давася приснился, – сообщил Никита, макая сырник в варенье.
– Да? И как он там? – оживились присутствующие за столом.
– Говорит, всё хорошо. Сказал, что женился и теперь счастлив, – хохотнул Никита.
– Женился? – поперхнулась чаем мама.
– Ага, – не переставая жевать, ответил Никита.
– Ну, может, он просто нашёл родственную душу, – предположила бабушка. – Кто же знает, что это означает там, – она многозначительно посмотрела наверх.
– Жену-то хоть показал? – беспечно поинтересовалась сестрёнка, размазывая по сырнику сгущёнку.
– Ага! Такая мелкая, деду едва до плеча доходит. И рыжая, как лиса.
– Прикольно! – констатировала сестрёнка.
Никто не обратил внимания, что бабушка при этих словах побледнела, на мгновение застыла, словно услышала что-то страшное. И к чаю с сырниками больше не притронулась. Хотя всю неделю хотела именно их, и только когда дети с внуками приехали, нажарила целую гору – вся семья любит. А она любит баловать их.
Давася – именно так называли дедушку Василия и мужа Надежды Павловны. Когда Никита был маленьким, ему, попеременно указывая то на одного дедушку, то на второго, объясняли:
– Это деда Вася, а это деда Коля.
Малыш сократил «деду Васю» до Даваси. Так дедуля им и остался, что ему очень нравилось: необычно, весело, да и второго такого нет. И с Никитой Давася был, что называется, на одной волне. Оба весёлые, находчивые, за словом в карман не лезут. Но, ежели грустят, то никого в свой мир не пустят – уходят в одиночку зализывать раны.
Когда год назад Василий Валентинович скоропостижно скончался, Никита переживал больше всех, хотя утрата оставила рану в сердце каждого в семье. И именно к Никите, а не кому-то другому, дед приходил во снах.
– Давася приснился, – сообщил он на третий день после его ухода. – Будто сел на спину гигантской птицы и улетел высоко-высоко. Только рукой мне помахал…
– Деда чего-то волнуется, прямо как я перед соревнованиями, – сказал Никита на девятый день.
На сороковой день все были уверены, что Никита обязательно сообщит «новости оттуда». Так и вышло:
– Давася стоял на горе и радовался. Сам такой довольный и как будто молодой. Я бы не узнал, но вот понимаю, что это он. И сказал, что всё у него хорошо.
Никита был словно приёмник, соединяющий две страны, а точнее, два мира. Хотя в дальнейшем сны с дедом ему снились редко, но всё же иногда он говорил:
– Давася приснился. Ничего не помню, но у него всё ровно.
– Давася приходил. Смеялся, про какой-то чемодан говорил и смеялся.
– Бабуль, дед сказал, чтобы ты кабачки возле забора не сажала – соседский пёс пометит, – и уже от себя добавлял: – Вот ему там заняться нечем, как про кабачки думать! Тем более на дворе февраль. Ну, Давася!
Удивительно, но на годовое число дедушка внуку не приснился. «Занят, наверное! – вынес вердикт подросток. – Или просто я сон не помню: вырубился вчера после басика».
А вот сегодня вдруг приснился, да ещё не один, а в компании с женой! Как шутили за столом: некогда Давасе сниться, он за молодой женой ухаживает.
Любовь там, по ту сторону бытия, не воспринималась как измена. Скорее все радовались, что дедушка там счастлив, нашёл родственную душу. Что он там не один.
Как ни крути, но иной мир не принимается до конца, потому как неосязаем живыми. «Не видел, значит, этого нет». И даже если вера в существование параллельного мира была, то уверенности в точности «перевода», доходящей информации, не было. Кто же знает, что означают эти птицы, горы и новые жёны? Наверное, придёт срок, и каждый сам узнает.
Семья позавтракала. Один за другим, с шумом отодвинув табуретки, убежали дети. За ними и взрослые отодвинули тарелки.
– Мам, твои сырники – это преступление. Прощай талия – это, а не сырники. Спасибо!
– На здоровье, милые. Оставь, я сама прибегу, мне ещё бульон надо поставить вариться. Ты лучше клубнику подкорми, пока солнце не начало припекать.
– Хорошо.
* * *
Когда дочь и зять вышли из кухни, Надежда Павловна принялась убирать со стола, быстро перемещаясь от стола к холодильнику. Хоть тело и совершало привычные действия, но мыслями женщина была не здесь, не у себя на кухне. Пристроив последние вазочки с вареньем на полке холодильника, она села на табуретку, подперев подбородок рукой. О чём-то задумалась, а потом решительно достала телефон из кармана передника.
– Дарья, приветствую! Что-то давно тебя не слышала, дай-ка, думаю, справлюсь о твоём здоровье. – Надежда Павловна набрала подругу детства.
Дарья с детства обладала уникальной способностью всё обо всех знать. Кто женился, почему развёлся, у кого корова отелилась, к кому родня приехала. Эдакая программа «Новости» местечкового масштаба. При этом не наблюдалось за ней тяги к злому сплетничеству, осуждению кого-то, навешиванию ярлыков. Нет, женщина просто знала, что происходит в родной деревне.
Поговорив немного о бытовых делах: кто что успел посадить, какое ожидается лето, взошла ли та или иная культура, Надя, старясь казаться беспечной, спросила:
– Дарья, у тебя случайно телефона Ольги нет? Ну, Ольга Киселёва, Марьянова по мужу. Нет номера?
А Дарья сообщила, что номер у неё есть, да вот только самой Ольги больше нет.
– Умерла же она! На днях сороковины справляли, – сообщила подруга.
– Как сороковины? – искренне удивилась Надежда.
Ольга жила в соседнем селе, но так как оно находилось всего в двух километрах от родной деревни, то были они как два сообщающихся сосуда. Новости перетекали из одного в другое. Люди переезжали то туда, то сюда. А новые дома, потихонечку появляющиеся с обеих сторон, давали повод предполагать, что вскоре это будет одно большое село.
– Да вот так, Надя… Оля болела же, рак. Только очень поздно обнаружили, сгорела за три месяца.
– М-м-м… Грустно-то как…
– И не говори! Жить и жить ещё, а, видимо, у каждого свой срок. Я на похоронах не была: с давлением лёжкой лежала. Но кто ходил, говорили, вся сморщенная, постаревшая лежала в гробу. Видать, рак этот изнутри поедает, живого места не оставляет. Жалко, хорошая она была.