Страница 33 из 73
Мы уже давно не стеснялись слёз. Но его слова прозвучали так отчаянно, искренне и безнадёжно, что я тоже заплакал. Мама!
Я радовался, что она не пошла сегодня со мной на линейку. Хотя и говорила ещё вчера: «Маир, это твоя последняя линейка на первое сентября! Может, мне всё же пойти?»
«Не надо! Сходишь на последний звонок. Чего тебе там делать? Что я, как маленький, с мамой приду?»
Но я радовался, как будто бы умом. Радовался, что её нет сейчас в спортзале. Но душой я очень хотел, чтобы она была рядом. И мне было стыдно от своего желания, словно я желал маме таких же мучений. Нет, конечно, нет. Но… я так хотел к маме.
Интересно, а какая мама у этого бандита? Она ведь есть, да? У всех есть мамы…
Вот вернётся он домой, сядет за стол, она спросит:
– Как дела, сынок? Что ты сегодня делал?
А он ответит:
– Я убил человека. Ему было семь лет.
* * *
Дни сложились в бесконечность. Где-то там за стенами осталась игровая приставка, бабушкина дзыкка, папина новая машина, в салоне которой так вкусно пахло, мамины песни, когда она развешивала бельё в саду.
А сейчас весь мир сосредоточился на бомбах, что висели над головами.
– Сколько человек может без воды? – прохрипел Зурап.
– Две недели, – так же хрипло ответил я.
– Это без еды. А без воды три дня… – возразил друг.
– Самый большой рекорд нахождения без воды – восемнадцать дней, – вступила в разговор Анита Таркановна.
– Значит, ещё не скоро, – вздохнул Зурап, и я не понял, вздохнул он с облегчением или сожалением.
Время тянулось бесконечной мутной жижей. Я перестал понимать, сколько дней прошло. А может, минут. А может, лет. Накатило бессилие и апатия. Даже желание выжить не было уже таким ощутимым. Хотелось спать. Во сне мне снилась вода, много воды, океан пресной и вкусной влаги. Я просыпался, облизывал губы, пытался набрать во рту слюну и сглотнуть. Ничего не помогало. В спортзале как будто стало тише: мне кажется, все выбились из сил. А может это я уже ничего не воспринимал.
* * *
Однажды, когда мне было восемь или девять, я обидел маму. Сейчас уже не помню, что я ей сказал, но помню, что обозвал каким-то некрасивым словом. Отец, никогда не поднимавший на меня руку, подошёл и больно ударил по губам:
– Попробуй только ещё раз сказать такое маме! – рявкнул он.
Через несколько дней, когда мы поехали с ним на рынок, он сказал:
– Никогда не говори о женщине плохо. Женщина – мать, а мать священна.
И посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, словно хотел убедиться, что я понял. Я кивнул в ответ.
Никогда не видел, как отец целует маму. Редко был свидетелем их объятий. Они не говорили друг другу ласковых слов и не давали милых прозвищ. Не принято было такое у нас, как и в семьях моих друзей. Но отец уважал и почитал маму, заботился о ней, берёг. И к моим семнадцати годам я вырос с мыслью, что женщина – это святое.
А сейчас я смотрел на женщину, которая была с «ними» заодно. Женщину-террористку, и не понимал, как к ней относиться в обычной жизни. Уважать? Ценить? Но… она пришла убивать. Судить, сажать в тюрьму? Но… она женщина. Я ненавидел её, яростно и бессильно. Я боялся её, я дрожал только от одного её взгляда. Но мне так хотелось, чтобы в этих жестоких, злых глазах блеснула жалость.
* * *
Я пошёл к дырке. Нам запретили ходить в школьный туалет. Для того, чтобы мы могли справлять нужду, в некоторых местах вскрыли полы. Недалеко от неё я увидел то, что заставило моё уставшее сердце биться сильнее – маленький бутон розы. Я наклонился, быстро поднял находку и спрятал в карман штанов. Сухими пальцами я чувствовал сочность тонких лепестков. Меня трясло.
Все цветы мы съели в первый день. Все, что смогли найти. Все до единого листочка. Каким образом этот бутон смог уцелеть? Его никто не заметил, потому что он был крошечным, размером с ноготь на моём пальце. А ещё он лежал в углу, между камней и штукатурки, и мне казалось, что совсем не высох. Я осторожно вернулся на своё место.
– Саида, – тихо позвал я.
Она обернулась, я кивнул ей, чтобы присоединилась к нам с Зурапом. Друг чувствовал моё возбуждение и на смену апатии в его глазах загорелся маленький уголёк любопытства.
Мы сидели на пыльном полу, тесно прижавшись друг к другу. Я отрывал лепесточки от бутона и отдавал поочерёдно Зурапу и Саиде.
– Жуйте очень медленно и очень долго, – шептал я им.
Помню, что однажды видел передачу с узниками концлагеря, и худой мужчина говорил, что только это и спасло его: медленное пережёвывание.
Они старались, хотя это было и трудно: хотелось проглотить и почувствовать сытость. В лепестке ещё чувствовалась влага. Одна десятая от капли, но она была. Нам досталось по два лепестка каждому. Маленький зелёный стебелёк я разделил на две части и отдал друзьям. Он был настолько крошечным, что на три разделить я бы не смог: просто раздавил бы зря.
– А ты? – прошептала Саида.
– Тот лепесток был больше, чем у тебя.
Она кивнула и положила стебелёк в рот.
Саида училась в параллельном классе и нравилась мне. Она была очень красивая: чёрные густые волосы, которые она заплетала в косу, похожую на колос пшеницы. Большие глаза, и какая-то особая улыбка. Как будто и озорная, и застенчивая одновременно. Саида как будто видела мир другими глазами. Она писала стихи и выступала на концертах. Мне казалось, что она взрослее меня, мудрее. Рядом с ней я всегда терялся и, мне кажется, даже краснел. Поэтому я старался избегать её, но одновременно с этим мне хотелось находиться рядом. Наверное, это была первая любовь. Не знаю, а сейчас уже и не узнаю никогда.
Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, хотя в спортзале становилось только жарче. Мы с Зурапом давно сняли свои футболки, порвали брюки, сделав из них шорты. Саида завязала блузку повыше, наподобие топа, сняла ажурные гольфы. Её косы растрепались, всё тело было в пыли и грязи.
– Я презираю насилие… – прошептала она, я сжал её пальцы.
* * *
Всё закончилось так же внезапно, как началось. С громкого хлопка.
Всё закончилось так же, как началось, – с паники и непонимания, что происходит.
Всё закончилось. Для кого-то навсегда.
Я бежал по спортзалу, ставшему нашей тюрьмой на три дня. Я бежал туда, где свет. Я бежал, потому что знал – там спасение. Не работают законы здравого смысла там, где люди в панике пробыли несколько дней. Едва забрезжит огонёк надежды, человек, как мотылёк, стремится туда, забывая обо всём, чему учили на уроках безопасности. А чему нас учили, кстати?