Бэзил и Джозефина

Крушение чувств

– Опять этот ненормальный со своим окуляром, – заметила Джозефина.

Лиллиан Хаммель отцепила от талии кружевную диванную подушечку и бросилась к окну:

– Стоит поодаль, чтобы мы его не разглядели. Изучает комнату выше этажом.

Наблюдатель, занявший позицию в доме на противоположной стороне узкой Шестьдесят восьмой улицы, не подозревал, что его действия известны, а в последнее время уже безразличны воспитанницам женского пансиона мисс Труби. Они узнали в нем незаметного, но приличного на вид человека, который ежедневно в восемь утра выходил из подъезда с портфелем и притворялся, будто ни сном ни духом не ведает о существовании учебного заведения в доме напротив.

– Жуткий тип, – изрекла Лиллиан.

– Все они одинаковы, – сказала Джозефина. – Могу поспорить: на его месте мог бы оказаться едва ли не каждый из наших знакомых, будь у него подзорная труба и свободный вечер. Уж Луи Рэндалл – на сто процентов, могу поспорить.

– Джозефина, это правда, что он хочет увязаться за тобой в Принстон? – спросила Лиллиан.

– Правда, дорогуша.

– Неужели он не понимает, что это неприлично?

– С него как с гуся вода, – сказала Джозефина.

– А Пол не разозлится?

– Меня это не волнует. Знакомых в Принстоне у меня почти нет, а Луи, по крайней мере, отличный танцор и вообще надежный спутник. А Пол ростом не вышел, да и танцует из рук вон плохо.

Джозефина и сама не отличалась высоким ростом; для своих семнадцати она была прелестно сложена, да к тому же наделена красотой, что чудесным образом расцветала день ото дня, становясь ярче и теплее. Прохожие разевали рот, хотя год назад только провожали ее взглядами, а еще годом раньше и вовсе почти не смотрели в ее сторону. На будущий год у нее, судя по всему, была перспектива стать наиболее заметной дебютанткой в Чикаго, притом что она, оставаясь эгоисткой, делала ставку не столько на широкую популярность, сколько на отдельных молодых людей. Если сама Джозефина после каждой интрижки быстро приходила в чувство, то молодые люди – отнюдь не всегда: ей доставляли по дюжине писем в день – из Чикаго, из Нью-Хейвена, из Йельской батареи, стоявшей на границе с Мексикой[67].

Дело было осенью тысяча девятьсот шестнадцатого, когда в воздухе уже нарастал гром далеких орудий. Когда две девушки через пару дней собрались на принстонский выпускной бал, они взяли с собой «Стихотворения» Алана Сигера[68], а в придачу журналы «Люди искусства» и «Рискованные рассказы», втихаря купленные на вокзале. По сравнению с сегодняшними семнадцатилетними девушками Лиллиан Хаммель была сама невинность, тогда как Джозефина Перри уже прошла огонь, воду и медные трубы.

В дороге они ничего не читали, за исключением подборки любовных афоризмов, начинающихся словами «Женщина в тридцать…» Битком набитый поезд тащился еле-еле; по проходам плыли возбужденные голоса. В вагонах сидели девушки: и совсем юные, храбро скрывавшие ужас; и втайне отчаявшиеся, далеко за двадцать пять; и некрасивые, ради собственного спокойствия не размышлявшие о том, что их ожидало; попадались и небольшие, уверенные компании, которые ехали как к себе домой.

– Говорят, там ничто не напоминает Йель, – сказала Джозефина. – У них все проще. Никто тебя не дергает с места на место, от одного чайного стола к другому, как в Нью-Хейвене.

– Мыслимо ли забыть, как божественно мы провели время прошлой весной? – восторгалась Лиллиан.

Обе вздохнули.

– По крайней мере, здесь обещал быть Луи Рэндалл, – отвечала Джозефина.

Действительно, там обещал быть Луи Рэндалл, которого Джозефина позвала по собственной инициативе, не известив своего принстонского кавалера. Тот вместе с другими молодыми людьми сейчас мерил шагами перрон и, видимо, полагал, что это его праздник. Но он заблуждался: это был праздник Джозефины; даже Лиллиан собиралась идти на бал не одна, а с неким студентом Принстона по имени Мартин Мунн, которого с дальним прицелом выбрала для нее Джозефина. «Умоляю, пригласи ее, – написала она ему. – Если ты это сделаешь, мы с тобой постоянно будем рядом, потому что человек, с которым я приеду, ко мне весьма равнодушен и возражать не будет».

Зато Пол Демпстер был далеко не равнодушен; настолько неравнодушен, что при виде пыхтящего паровоза, миновавшего Принстонский железнодорожный узел, заглотил добрую пинту воздуха, что выдавало легкую форму экстаза. Весь год он хранил верность Джозефине (притом что ее интерес к нему давно угас) и уже видел ее как во сне: она стала продолжением его мечты, лучистой, призрачной копной света.

Зато Жозефина, сойдя с поезда, увидела Пола вполне отчетливо. Она сразу бросилась к нему, словно торопилась завершить эту стадию, расчистить простор для более насущной деятельности.

– Я так волнуюсь… так волнуюсь! Как чудесно, что ты меня пригласил! – Эти старые как мир слова верой и правдой служили ей уже пятнадцать лет.

Крепко взяв его под руку, она в несколько приемов откорректировала положение своего локотка, словно выбирала для него надежную позицию на всю оставшуюся жизнь.

– Могу поспорить, ты мне совсем не рад, – прошептала она. – Могу поспорить, ты меня забыл. Я тебя знаю.

Элементарная уловка, но ее хватило, чтобы повергнуть Пола Демпстера в смятенный и счастливый транс. Внешне он выглядел на свои девятнадцать, но за этим фасадом все еще бурлило отрочество. Он сумел выдавить:

– Не надейся.

А потом:

– У Мартина лабораторная по химии. Встретимся с ним в клубе.

Молодые люди неспешными толпами текли вверх по ступеням, под аркой Блэра[69], сквозь осенний сон, разбрасывая вороха желтых листьев. Они неспешно двигались среди лужаек, под вязами и сводами; дыхание их клубилось на вечернем холодке, а впереди, совсем недалеко, надеждой брезжила конечная цель – почти полное счастье.