Бэзил и Джозефина

– Никогда не встречал такой красивой девушки, – начал он. – Конечно, ты увязла в этом светском болоте, но тут уж ничего не попишешь. Вот что я тебе скажу, причем без всякой рисовки: когда при мне люди кичатся своим положением в обществе, статусом и так далее, меня просто разбирает смех. Я-то, между прочим, прямой потомок Карла Великого. Что ты на это скажешь?

Джозефина вспыхнула – ей стало за него неловко; он и сам немного смутился и решил уточнить:

– Но главное – это сам человек, а не его предки. Я, например, хочу стать лучшим в мире писателем – и точка.

– Люблю хорошие книги, – потрафила ему Джозефина.

– Мне близок театр. Я написал пьесу, которую можно раскрутить, если только антрепренеры соизволят ее прочесть. Задумок у меня масса: бывает, иду по улице и прямо готов взлететь над городом, как аэростат. – Внезапно уголки его рта поползли вниз. – Я потому так разболтался, что предъявить пока нечего.

– Мистер Бейли, выдающийся драматург. Пришлете мне билеты на вашу премьеру?

– Конечно, – рассеянно сказал он, – только к тому времени ты выйдешь замуж за какого-нибудь хлыща из Йеля или Гарварда, у которого пара сотен галстуков и шикарный автомобиль, и превратишься в обывательницу, как все остальные.

– Наверное, я и сейчас… но поэзию просто обожаю. Ты читал «Смерть Артура»?[63]

– В Чи сейчас пишется больше хороших стихов, чем создано за все прошлое столетие. Есть, к примеру, такой Карл Сэндберг[64] – талантом не уступает Шекспиру.

Джозефина не слушала и только наблюдала за ним. Его чувственное лицо светилось тем же удивительным светом, что и при первой их встрече.

– Поэзия и музыка влекут меня больше всего на свете, – сказала она. – В них есть чудо.

Он поверил ей, потому что знал: она говорит о влечении к нему. Джозефина сочла, что он отмечен печатью незаурядности, – в этом слове для нее содержался определенный, реальный смысл. Наделенность особой, неповторимой страстью к жизни. У нее не возникало сомнений, что она сама кое в чем превосходила порицавших ее девочек (хотя зачастую путала свое превосходство с тем пиететом, которое оно внушало другим), и суждения толпы ее не трогали. Достоинства, которые некогда виделись ей в романтических признаниях Тревиса де Коппета на уроках бальных танцев, теперь угадывались в Джоне Бейли, невзирая на его настырность и снобизм. У нее возникло желание увидеть мир его глазами – не зря же он так безоглядно погружался в жизнь. Характер Джозефины сформировался рано, и жила она запоем (если так можно сказать о девушке со свежим личиком, что сродни влажной розе), а потому с некоторых пор мужчины заметно ее разочаровали. Сильные оказывались занудами, умные – тихонями, но в конечном счете все они роковым образом воспринимали Джозефину одинаково, причем недостаток темперамента затуманивал их индивидуальность.

Поданные клубные сэндвичи на некоторое время завладели их вниманием; где-то под потолком, как было принято лет двадцать назад, зашевелился оркестр. Деликатно жуя, Джозефина осмотрелась: из-за столика напротив поднимались двое; она вздрогнула и чуть не подавилась. Женщина была, как принято говорить, пергидрольной блондинкой; на розовощекой детской физиономии выделялись густо подведенные кукольные глазки. Когда она шла за своим спутником к выходу, ее аляповатое платье оставляло позади почти осязаемый, приторный парфюмерный шлейф. Спутником ее был отец Джозефины.

– Картошку не будешь доедать? – через минуту спросил Джон.

– Очень вкусно, – выдавила она.

Ее отец, дорогой сердцу идеал… видный, обаятельный Герберт Перри. Мамина любовь – выходя на веранду летними вечерами, Джозефина видела, как они покачиваются на мягкой подвесной скамье: отец лежит, положив голову маме на колени, а она приглаживает ему волосы. Родительский брак внушал ей надежду на счастье, которая делала хоть сколько-то осмысленными ее неугомонные искания.

Увидеть его в таком месте, вне зоны досягаемости знакомых, да еще с такой мымрой! Мальчишки – совсем другое дело: Джозефина с воодушевлением слушала их беззастенчивые россказни о победах среди низших слоев, но чтобы ее отец, взрослый человек, позволил себе нечто подобное… Ее бросило в дрожь; блестящая слезинка сползла по щеке и упала на жареный картофель.

– Да, с радостью туда съезжу, – услышала она свой голос.

– Конечно, люди там очень серьезные, – напористо говорил он. – Похоже, они в своем театрике будут ставить мою пьесу. А если передумают, я кое-кому из них челюсть сверну, чтобы научились ценить великую литературу.

В такси Джозефина попыталась выбросить из головы все, что увидела в ресторане. Родительский дом, тихое пристанище, откуда совершались ее эскапады, буквально лежал в руинах, и она страшилась туда возвращаться. Кошмар, кошмар, кошмар!

Охваченная смятением, она придвинулась к Джону Бейли, чтобы найти себе опору. Автомобиль затормозил перед новым оштукатуренным строением желтого цвета, откуда выскочил молодой человек с сизыми щеками и горящим взглядом.

– Ну, что там слышно? – нетерпеливо спросил Джон.

– В одиннадцать тридцать петля затянулась.

– Так-так.

– Я по его просьбе написал для него прощальную речь, но он так мямлил, что ему не дали договорить.

– Обломали тебя.

– Не говори. Что за подруга? – Человек указал на Джозефину.

– Да так, из Лейк-Фореста, – ухмыльнулся Джон. – Мисс Перри… мистер Блакт.

– Приехали засвидетельствовать триумф Шекспира из Спрингфилда? А до меня дошли слухи, что ставить будут «Хижину дяди Тома». – Он подмигнул Джозефине. – Счастливо.

– Что он имел в виду? – спросила Джозефина, когда они шли ко входу.

– Понимаешь, это парень из «Трибьюн», и сегодня утром ему поручили освещать казнь – одного негра повесили. Вся штука в том, что мы с ним поймали этого злодея сами… Неужели ты думаешь, что копы способны кого-то поймать?

– Мы, случайно, не в тюрьму приехали?

– Нет, что ты. Это театральная мастерская.

– А что за речь?

– Он сочинил для этого черномазого прощальное слово, как бы в компенсацию за поимку.

– Безумие какое-то! – ужаснулась Джозефина.