Бэзил и Джозефина

– Я тебя тоже, но ты такая миленькая сидела – в соломенной шляпке, улыбчивая, – ну, думаю, надо рискнуть.

– Как у себя в деревне? – срезала Джозефина.

– В какой еще деревне? Я родом из города Эйба Линкольна[62], где парни вырастают большими и умными.

– Да кто ты такой – жиголо?

Он был необычайно привлекателен и – что ей понравилось – не обидчив.

– Спасибо за комплимент. Я репортер, но не спортивный и не светский. Моя задача – передавать атмосферу: сама видишь, погожий денек, солнце жарит, теннисный бомонд и все сливки общества собрались в Лейк-Форесте на открытом воздухе.

– Тебе, наверное, пора идти строчить свой материал.

– Уже настрочил и передал через знакомого. Могу я на минутку присесть или ты боишься запачкаться? От дуновения ветерка шарахаешься? Послушай, мисс Поттерфилд-Свифткормик, или как там тебя. Я из приличной семьи, а в будущем стану великим писателем. – Он сел рядом. – Если кого-нибудь сюда принесет, можешь сказать, что даешь интервью для газеты. Тебя как величать?

– Перри.

– Герберт Т. Перри?

Она кивнула, и он бросил на нее пристальный взгляд.

– Так-так, – вздохнул он, – в кои веки повстречалась красивая девушка – и на тебе, дочка Герберта Т. Перри. Обычно в обществе глаз положить не на кого. В Чикаго пойдешь в торговый центр – там за час увидишь больше симпатичных крошек, чем я тут за целый день высмотрел, да к тому же здешние больше расфуфырены, чем собой хороши. Тебя как по имени?

Она приготовилась было начать с «мисс», но подумала, что это бессмысленно, и ответила:

– Джозефина.

– А меня – Джон Бойнтон Бейли. – Он протянул ей визитную карточку с логотипом «Чикаго трибьюн». – Позволь сообщить: я – самый классный репортер в этом городе. Пьесу вот сочинил, этой осенью должна быть премьера. Это я для того рассказываю, чтобы ты по одежке не судила, – я не какой-нибудь шаромыжник, ты не думай, у меня прикид получше имеется, просто я не знал, что с тобой познакомлюсь.

– Я думаю лишь о том, что ты порядочный наглец, если заговорил со мной, пока тебя не представили.

– Попытка не пытка, – сказал он.

Когда уголки его рта скорбно и задумчиво поползли вниз, Джозефина поняла, что он ей нравится. Она с содроганием ждала, что сейчас появится миссис Макрэй со своим племянником, но вдруг ей сделалось безразлично.

– Наверное, сочинительство – очень увлекательное занятие.

– Я только учусь, но когда-нибудь ты будешь гордиться знакомством со мной. – Он сменил тему. – У тебя прелестные черты, известно тебе? Понимаешь, да, что такое черты… глаза, рот, но не по отдельности, а вместе… они образуют треугольник. По нему люди мгновенно решают, нравится им человек или нет. Форма носа, овал лица – это врожденное и неизменное. То, что не играет особой роли, мисс Звонмонет.

– Оставь, пожалуйста, свои допотопные шуточки.

– Ладно; черты, говорю, у тебя прелестные. Твой отец хорош собой?

– Очень, – подтвердила Джозефина, оценив комплимент.

Вновь зазвучала музыка. Под деревьями дощатый настил окрасился багровым. Джозефина тихонько напела:

– Какая благодать, – прошептал он. – Лучшее время дня, и эта музыка под деревьями. А в Чикаго такая духотища!

Она пела для него; к нему, улыбавшемуся легкой, печальной улыбкой, был обращен заветный треугольник между ее глазами и ртом; тихий голосок ласкал его будто сам по себе, из каких-то безличных побуждений. Когда до нее это дошло, она умолкла, а потом сказала:

– Завтра возвращаюсь в город. И так слишком задержалась.

– Поклонники, наверное, уже беспокоятся.

– Обо мне? Да я целыми днями сижу дома и скучаю.

– Как же, как же.

– Меня все терпеть не могут, и я им плачу тем же, так что мне прямая дорога в монастырь или на курсы фронтовых сестер милосердия. Поступай на службу во французскую армию, а я стану тебя выхаживать, договорились?

Джозефина умолкла. Проследив за направлением ее взгляда, он заметил у входа миссис Макрэй с племянником.

– Я пошел, – заторопился он. – Ты не согласишься завтра со мной пообедать, когда приедешь в Чикаго? Сходим с тобой в один немецкий ресторанчик, там отменная кухня.

Она заколебалась: миссис Макрэй была уже совсем близко, и ее физиономия все шире расплывалась от притворной радости.

– Хорошо.

Быстро черкнув записку, он сунул ее Джозефине. Потом неуклюже поднялся со скамейки, зашагал по проходу и удостоился мимолетного, но любопытного взгляда миссис Макрэй, когда протискивался мимо.

Устроить это было несложно. Джозефина позвонила тетушке, с которой собиралась обедать, отпустила шофера и теперь с некоторой тревогой подходила к «Хофцерс Ратскеллер Гартен» на Норт-Стейт-стрит. Она была в голубом крепдешиновом платье с рисунком из нежно-серых листочков, под цвет ее глаз.

Джон Бойнтон Бейли с несколько отсутствующим, но покровительственным видом встречал ее у входа, и Джозефина успокоилась.

Он сказал:

– Это место не для нас. Раньше мне казалось, тут неплохо, а сейчас заглянул – конюшня. Пошли в какой-нибудь отель.

Джозефина без возражений повернулась в направлении отеля, где часто устраивались чаепития с танцами, но ее спутник замотал головой:

– Там будет слишком много твоих знакомых. Пошли в старый «Ла-Гранж».

Старый отель «Ла-Гранж», некогда гордость Среднего Запада, теперь облюбовали заезжие провинциалы и коммивояжеры. В холле мелькали женщины двух типов: особы с глазами-буравчиками – видимо, продавщицы из торгового центра – и неухоженные молодки на сносях с берегов Миссисипи. Большим спросом пользовались плевательницы; у стойки толпились мужчины, которые в ожидании телефонных звонков карикатурно посасывали сигары.

В необъятном ресторане Джон Бейли с Джозефиной заказали грейпфруты, клубные сэндвичи и картофель фри. Поставив локти на стол, Джозефина смотрела на своего спутника в упор, словно говоря: «Что ж, я пока в твоем распоряжении – не теряйся».