Страница 97 из 317
Войска великой войны грохотали по улицам и наконец разбились вдребезги, как стекло. Потом поднялись грозовые волны гражданской войны: они вздымались, брызгали пеной и снова опадали. Вихри переворотов извивались, как змеи. Диктатуры сменялись с быстротой кинематографических картин. Восстали, казавшиеся непобедимыми, серые многомиллионные народные массы. Немые, требовавшие свободы, взывающие к мщению, прорывались вперед, захватывали власть и снова теряли ее, та́я, подобно снегу в апреле. Силы страны падали, на улицах громоздились трупы, младенцы не созревали в утробах матерей, старцы уходили во мрак земли, побеги священной весны тянулись через границу в поисках более чистых земель. Великие деяния, свершенные только наполовину, рушились и погребали под развалинами своих горе-героев. Лень и деньги, более сильные, чем воля и дух, сковывали хаос нового времени, обесплодили лоно великих возможностей.
Таково было третье десятилетие этого века.
Тогда-то и создалась славная Троица из великой монархии Мамоны
[14]
[Демон алчности.]
– святой корысти, великого богодержавия священной глупости и великого земледержавия собственности. Все это опиралось на выводок господских сынков и наймитов. Страна замкнулась меж Рейном на западе и Одером на востоке. При этом дула пушек были направлены внутрь усмиренного государства, ибо снаружи раздавался лишь громкий хохот.
– Ау! – взвыл из своей стеклянной клетки Цюллингер. Он невольно сжал правую руку в кулак, в то время как левая пыталась повторить то же движение. Но она заболела при этом, его бедная левая рука, простреленная на войне, и стала ощущаться так, будто ее вылепили из воска. Перед ним, как и во всяком другом доме, на стене над желобами висел длинный манифест. Цюллингеру была хорошо знакома в нем каждая буковка красиво заостренного готического шрифта. Даже закрыв глаза, он ясно видел узоры золотой рамки и христианские символы над документом. Но какая-то дьявольская сила заставила его снова открыть глаза и тупо, пристально прочесть:
«С НАМИ БОГ!»
Мы с вами пережили смутное время губительных и уничтожающих страну и народ переворотов. Отныне наша непреклонная воля будет вести народ по пути Спасения. Для достижения этой цели мы всемерно будем способствовать тому, чтобы в стране были обеспечены внутренний порядок, права и власть законов и наживы. Без труда и дисциплины наша возлюбленная Родина погибнет. Мы хотим снова и в полном объеме восстановить власть христианской морали. Высшую власть мы будем осуществлять толерантностью, любовью и бронированным кулаком. Вырождение, призыв к классовой борьбе и различные подстрекательства, мешающие наживе, мы будем подавлять беспощадно. Мы встанем на страже чистоты общественной жизни. Мы конфисковали имущество бессердечной орды мошенников-иудеев, взвинчивавших цены и укрывавших продовольствие, и выслали их всех из страны. Мы желаем построить все будущее Родины на добродетели сверхгерманского народа. С нравственностью, осторожностью и христианским мировоззрением надеемся мы создать на развалинах новую жизнь. Для этой Цели даровал нам Владыка владычество, нам, сверхгерманцам, 1927 года 1 апреля:
Блюстителю Великого мамонодержания – сверхгерманцу Краппе,
Блюстителю Великого богодержавия – сверхгерманцу Геценлейхтеру,
Блюстителю Великого земледержавия – сверхгерманцу Янушальку.
С этого времени Цюллингер от всего сердца и от всей души начал презирать свою родину. Мучения последних тридцати лет его жизни смягчались алкоголем и ненавистью – ничем другим. Как-то он даже занялся изготовлением сверхяда, способного отравить всю страну, но это оказалось слишком трудным делом. Кроме того, самому ученому хотелось еще пожить.
Так, по принуждению, работал он на государственной службе, ибо ему не оставалось ничего другого, и мало-помалу он сделался первым мастером в науке об искусственной органической материи. Но порой ему мерещилось, что он призван к иному, к высшей задаче, к роли Мессии-Освободителя.
– Цюллингер?..
Сверхгерманец Кноббе поднялся на бесшумном, как дух, лифте и сидел теперь подле тайного советничка, куря толстую сигару, чтобы отбить дурной запах.
– Вы какой-то понурый, Цюллингер. Чего нос повесили?
– Простите меня, ваша милость, я позволил себе заняться решением одной маленькой концепции…
– Три дня домашнего ареста за иностранное слово! Сколько времени продлится еще эта история? – Кноббе указал сигарой на желоба.
– Смею думать, теперь уже недолго.
– Смотрите же, поторопитесь! Удастся вам – и будете у нас действительным тайным советничком, а не удастся…
И Кноббе выразительно указал на немого.
Глава 2
Сверхгерманцы очень не любили слово «прогресс»; за употребление этого слова они налагали наказание, а вместо «прогресс» говорили «использование». С 1920 года техника у сверхгерманцев, в общем-то, вперед не продвинулась – в употреблении осталось даже еще множество варварских паровых двигателей. В какой-то мере были задействованы водяные силы, но пользоваться ими могли только фабрики по добыче азота из воздуха.
Можно было бы также утилизировать, как источник силы, энергию атомов – например, в сороковых годах текущего столетия удалось достигнуть полного разложения и соединения атомов. Явилась возможность совершенно перестать зависеть от угля. Можно было извлечь золото и другие благородные металлы из благородных материй и таким образом наконец расплатиться со всеми государственными долгами. Но сверхгерманцам это показалось делом нецелесообразным. Они предпочитали использовать колоссальное бремя долгов как предлог для самой безудержной эксплуатации народа. Уголь по-прежнему оставался базой и основой всей промышленности, а тем отважным исследователям, кто пытался браться за разработку силы атома, впрыскивали в спинной мозг раствор, превращавший их в идиотов.