Страница 96 из 317
– Хорошо, – сказал Цюллингер, дал человеку стакан водки и отослал назад в угол.
Посередине инкубатора шла стеклянная, плотно закрытая от притока воздуха галерея. Туда, где температура была немного более сносной, отправился тайный советничек. Он сел за столик с книгами, стоявшими в маленькой, похожей на клетку и также стеклянной нише. Здесь лежали в беспорядке печатные и рукописные труды тайного советничка, аккуратно стенографированные отчеты о работах. Но сейчас он даже не взглянул на них.
– Прочь весь этот гнусный навоз! – Он сдвинул в сторону груду книг и вытащил из-под стола толстый фолиант, обыкновенно служивший ему скамьей для ног. Это медицинское руководство конца семнадцатого века было объемистым трудом, написанным во славу Бога и на пользу Человечества, и принадлежало перу некоего Гофмана, изобретателя всемирно известных капель
[10]
[Фридрих Гофман (1660–1742) – профессор медицины университета в Галле, создавший смесь эфира и спирта, названную «Гофманскими каплями». Эти капли были настолько популярны, что упоминались как универсальное средство даже в «Графе Монте-Кристо» Александра Дюма.]
. Тайный советничек читал с просветленным лицом об Апопе и Аментет
[11]
[Древнеегипетские боги мертвых; Апоп – олицетворение зла и мрака, змей, обитающий в глубине земли, возле подземного Нила, где каждую ночь происходит его борьба с Ра; Аментет – богиня запада (царства мертвых) – покровительствовала умершим, встречая их в Дуате и провожая на поля Иалу.]
, о силе цветов и животных. Переворачивая страницу за страницей, добрался он наконец до описания целебных влияний, таящихся в органах и отбросах человеческого тела, и при этом почти радостно качал совершенно лысой головой.
– Да, это прекрасно сказано!
Дважды перечитал он весь отрывок: «В человеческих выделениях пребывает начало микрокосмических магнитов или духовных микрокосмических мумий. Если сжечь их на раскаленных угольях, то непочтительный адепт, от коего произошли эти выделения, ощутит такие боли в заднем проходе, как будто уголья коснулись его самого».
Он проглотил эти строки, как мед.
– Клянусь адскими огненными крючьями! Клянусь Абаддоном и Фурфуром! Но, само собой, слава Деве Марии! Глупость родилась на земле не сегодня и не вчера! И до чего же мне утешительны эти пахнущие мочевиной бумаги!
Задребезжал звонок. Цюллингер недовольно поднял голову; немой уверенно орудовал штепселями на электрическом переключателе. «О, если бы я был так же слеп, как он глуп», – подумал Цюллингер. Тотчас же, как бывало всякий день в час усталости, из-за изгороди его твердого ученого мозга выползло воспоминание. Тщетно пытался он высвободить в себе чистое, ни с чем не смешанное чувство ненависти и презрения.
– Я не дух, – заключил он, – я всего лишь человек… навоз и прах! Мне всегда подавай причины. Мне нужна легко усваиваемая пища для ненависти. А еще мне нужна водка!
Взамен последней впрыснул он себе маленькую дозу морфия. Тогда из недр бездонных глубин появились смеющееся лицо девушки и стройное тело молодой женщины. В лунную летнюю ночь прыгнул юноша с белого камня в теплую реку – прыгнул головой вперед, оттолкнувшись руками, как ловкий и сильный пловец. Он плавал туда-сюда в текучей мозаике волн из желтого месяца и черной воды. Мужчина и женщина проходили рядом под пестрым майским небом по майской пестрой земле, переполненные желанием, – совсем как разбухшая пестрая земля у них под ногами. Но вот колючие проволочные заграждения разорвали на части и девушку, и юношу, и весь смеющийся зеленеющий пейзаж покрылся чумовыми дырами пустынной страны, серыми проплешинами безвременья и обгорелыми язвами неумолимого разрушения. Та же пара, больная, опаленная пятью годами несчастий, зачинала мертвого ребенка – плод нужды и страдания; и еще одного – на погибель женщине, чье кроткое нежное лицо избороздили сухие, истерические морщины. Мягкое лоно любви превратилось в прожорливую, бесстыдную бездну, поцелуи стали вонючей мерзостью, а некогда сладкие губы сделались вместилищем кривды и извращений.
Все это являлось следствием ряда закономерных причин, и первая из них называлась война. Все это было длинной вереницей смешных чертей, где первый изрыгнул второго, второй – последующего.
– Как могли эти звери разорвать Игнатия
[12]
[Имеется в виду Игнатий Богоносец, священномученик древней Церкви, брошенный на съедение зверям императором-язычником Траяном.]
? Он был подобен пшеничному зерну; Бог захотел его размолоть…
– Что же теперь будет! – бросил Цюллингер равнодушно. – Ведь часто бывает, что жена сходит с ума и сдирает кожу со своего мужа живьем, а потом чахнет в сумасшедшем доме… Но мне-то какое до этого дело!
Но вот приползли суетливые муравьи, звавшиеся Идой, Феклой и Стефанией; пришли, распространяя вокруг себя благоухание девственности, преисполненные Бога и всех его с вятых. Они несли любовь и благодеяния в дом, и в первую очередь – ему, доброму кузену Арнольду, тяжко хрипевшему под бременем их внимания.
– Ах, до чего же вы добры ко мне! Как я должен быть вам благодарен!
Их заботливый и болтливый уход окончательно уничтожал последний остаток его мужества, превращая его волю в какую-то кашицу – вроде той, что сочилась по желобам; и оставалась только ежедневно и еженощно полируемая сталь презрения к людям. Она хоть и не растворялась в головомойках, задаваемых ему двоюродными сестрами, но по итогу все-таки превращалась в соль в кислотах его вынужденного одиночества.
«Клянусь сверхгерманским пеклеванником
[13]
[Хлебец, выпеченный из пеклеванной (тонко размолотой) ржаной или пшеничной муки.]
! Клянусь белком и всеми питательными веществами! Для философа, каким я себя утверждаю, нет ничего нового. Все равно будешь позволять родственникам терзать себя до тех пор, пока не умрешь и не утихнешь навеки».
Так бесстрастно размышлял тайный советничек. Немой повизгивал в своем углу.
– Ох, да я, – издеваясь над собой усмехнулся Цюллингер, – замкнутый в самом себе ноль и сломленный рабством полукровка. Почему мы такие? Каждый день – новая невзгода и новая неприглядная примета времени, а мы такие…