Создатели монстров

Вода полилась из крана, потом ручеек иссяк – труба сломалась во время шторма. Температура все росла: если она будет выше 120, то кровь нагреется до такой степени, что свернется или повредит нервные окончания пациента. Мы остановились. И я бросился к печи, но кочерги и совка на обычном месте не оказалось. Пациент задыхался.

– Если вы, негодяи, не будете кровь качать, я с вас шкуры спущу! – угрожал он.

Мы вновь взялись за дело. Луч света уже не касался лица Патрика, но печь светилась в темноте, и мы слышали рев огня. Патрик шатался как пьяный и тяжело дышал. Язык вывалился у него изо рта, губы изгибались все сильнее, с каждым движением дрожь в его руках усиливалась. Сам я уже не чувствовал рук, потому что, как я уже говорил, насосы были очень тяжелыми. Я механически толкал и тянул, сердце у меня ныло, я не мог ни о чем думать, глаза мои остекленели, я видел только медленно ползущий вверх столбик термометра. Джозеф вырывался и выл.

– Эй, черти! – кричал он. – Вы меня огнем палите! Ну-ка бросьте! Клянусь, я встану и вас обоих укокошу! – Мы остановились на секунду, но тут он завопил: – Давайте, адские души, или я все дьяволу доложу! О, господи! Лихоманка какая!

Термометр показывал уже 106.

– Ну, – бормотал Джозеф, – подготовили ж вы меня к аду! Попрошусь туда старшим кочегаром, потому как огонь меня уж не пугает.

Патрик попытался заговорить, но не смог. Огонь в печи разгорелся еще сильнее и охватил уже всю гору угля. Термометр застыл на отметке 108 – такая температура только при самой сильной лихорадке возможна.

Джозеф произнес:

– Я отравил отца опиумом и заставил брата убить его невесту, но теперь можно меня и на небеса пустить, потому как этой кары уже довольно. Чертовски тяжело для бедного парня умирать дважды и платить такую цену за пропуск на вечные муки. Ах, держитесь, парни… Даже кровь десяти тысяч ослов… если влить ее в меня… Ей-богу! Да вы и сами изрядно вспотели – ничего, кроме костей, от вас и не осталось, – но вы держитесь, парни, держитесь! Давайте! Браво, браво! О, ну и жара… Я возьму виски со льдом, спасибочки. Лед! Спасибо, лучше бы повторить…

Потом он умолк и стал сильно дрожать. Последние слова, сказанные им, были таковы:

– Прощай, Патрик. Займусь я твоей вивисекцией на том берегу Иордана…

Термометр показывал уже 116,5. Вой ветра был ужасен. Патрик качался из стороны в сторону. Пот заливал мне глаза. Я не чувствовал рук от самых плеч. Патрик вдруг глубоко вздохнул, завыл, вытянул руки и свалился ничком. Джозеф последним усилием освободил руки, сел, сжал пальцами горло и упал на спину. В тот же миг порыв штормового ветра разбил окно. Буря ворвалась в комнату, язык пламени взметнулся над печью, и я рухнул на пол.

Я проснулся утром. Печь остыла, и Патрик крепко спал. Я не мог подняться и не мог пошевелить руками ниже локтей. Пришлось ползти вниз по лестнице за помощью.

Джозеф Макаллиган умер и вскорости был похоронен. Патрик жив, но он слабоумный и страдает от приступов эпилепсии. А я… я

совершенно здоров

.

Подпись:

Уильям Силкатт

.

* * *

Я прочел эту замечательную рукопись, и мысль о вивисекции с тех пор вызывала у меня сильнейший ужас – такое впечатление произвел отчет о пытках и мучениях живых существ. Летом я собирал бабочек, зимой охотился, а медицинскую профессию решительно забросил. После смерти Силкатта и Макаллигана я изложил эту историю президенту общества «За полный запрет вивисекции». Он пригласил меня в местное отделение клуба, чтобы я там прочел рукопись.

После прекрасной охоты на голубей, когда было убито более двухсот птиц, мы собрались за обедом. Тогда я ознакомил собравшихся с документом. Они преисполнились такого возмущения, что немедля приняли сорок пять резолюций и закончили день ужином с устрицами и снетками. Я убежден, что читатель, способный поверить в эту ужасную и отвратительную историю, непременно станет

абсолютным антививисекционистом

.

Перевод с английского А. Сорочана