Страница 282 из 317
Эдвард Герон-Аллен
Девушка-гепард
После долгого и муторного дня в Лондоне я вернулся домой, физически и чувственно истощенный. Все мои обязанности были выполнены, и я чувствовал, что готов ко всему. Однако я осознал, что даже мысль об убийстве жены – сущее безумие. «Я собираюсь убить жену» – вот, я написал эти слова с целью привести себя в чувство… Ведь только сегодня я думал о том, что люблю ее сейчас даже больше, чем в пору нашего свадебного путешествия несколько месяцев назад.
Хотя это ужасно звучит, ей нужно уйти из жизни как можно скорее. Для благополучия человечества необходима ее гибель. Безусловно, будет проведено следствие после смерти, и я уже сейчас боюсь, что могут обнаружить при вскрытии ее великолепного тела. Но все же я тщательно все обдумал и решил, как все устрою. Очень сложно будет связать меня с ее уходом из жизни даже косвенно. Однако я уладил все дела в меру сил на тот случай, если меня все-таки обвинят в убийстве.
Я не намерен оправдываться или разъяснять свои действия. Мне нужно сделать это в честь ее матери, в память о моем предшественнике на кафедре физиологии в университете и воспоминании о трех месяцах, когда я испытал наивысшее блаженство. Даже если я решу объяснить свой поступок, кому это будет интересно? Возможно, у меня есть способные склонить чью-нибудь веру на мою сторону доказательства, но смогу ли я потом нормально чувствовать себя в обществе? Ха, никогда! Однако в интересах науки я обязан изложить обстоятельства, приведшие к моему решению, какое я ныне стремлюсь воплотить в жизнь.
Я оставлю этот документ в университетском архиве с условием, что его можно будет прочитать только после моей смерти через много лет. У меня нет близких родственников, я не собираюсь вступать в брак во второй раз, и никто из живущих сейчас не пострадает от этого знания. В любом случае информация, содержащаяся здесь, вероятно, не будет широко распространена, даже если она окажется важной для будущих физиологов и если ее вообще можно будет передать кому-либо без нарушения профессиональной тайны.
На том завершаю я свое введение. Разумно начать эту хронику с 19… года, когда я, удостоившись степени доктора медицинских наук, был назначен ассистентом и лаборантом профессора Пола Бэрроудейла, члена Королевского общества и главы кафедры физиологии в университете Космополиса. Я не буду касаться сейчас нашей академической деятельности – определенную информацию насчет исследований, проведенных под руководством этого блестящего смелого физиолога, не составит труда отыскать в современных периодических изданиях, посвященных науке. Нет, здесь я в первую очередь попытаюсь описать наши с ним межличностные отношения; практически сразу они переросли у нас в крепкую дружбу. Работая вместе с ним в университете, я увидел в Бэрроудейле выдающегося ментора, а он во мне – преданного и прилежного ученика. За пределами работы наши интересы и взгляды до странности совпадали, ибо Пол Бэрроудейл не был ограниченным или сухим ученым. Он вполне ценил радости жизни, любил вино, женщин, музыку, путешествия, литературу и искусство. Его увлечения находили во мне живой отклик, и мы стали настолько близкими друзьями и товарищами, насколько это вообще возможно между ученым профессором и его скромным ассистентом.
Однако была одна тема, какой он всячески избегал даже в самые откровенные секунды, и я ни разу не осмеливался нарушить этот обет молчания, распространяемый профессором в первую очередь на себя. Речь шла об одной особе по имени миссис Клэйборн. Вокруг этой женщины в университете ходили всякие слухи, особенно учитывая свободный образ жизни Бэрроудейла, что вызывал неудовольствие у иных профессоров и их жен. Но никто так и не решился на открытый конфликт, понимая, что любой скандал придется быстро замять, если Бэрроудейл захочет жениться на одной из дочерей сотрудников университета. Вкушавший все радости холостяцкой разгульной жизни ученый, чтобы вы понимали, обладал слишком уж хорошим денежным состоянием, и на многое в его отношении смотрели сквозь пальцы.
Миссис Клэйборн жила в уютном домике в пяти километрах от города. Считалось, что Бэрроудейл был ее доверенным лицом и управлял ее делами. У нее была дочь, но ее никто не видел, и никто не знал, родилась девочка до или после приезда женщины. Одна из дам нашего академического света, матрона с дочками на выданье, зашла так далеко, что сумела выяснить: рождение девочки, носившей вычурное имя Юнона, не было зарегистрировано в реестре округа. Кроме этого, не было известно ровно ничего. Бэрроудейл никогда о ней не заговаривал, и если, как иногда шушукались в университете, затаив дыхание и c глазу на глаз, девочка и приходилась ему дочерью, ничто в официальных документах не могло хоть как-то указать на сей факт или послужить его недвусмысленным доказательством.
Я видел ее однажды: прогуливаясь с Бэрроудейлом, мы встретили миссис Клэйборн и ребенка – уродливое, землисто-смуглое маленькое существо, показавшееся мне на редкость отталкивающим. Миссис Клэйборн выглядела как нервная, увядшая, абсолютно невзрачная женщина с повадками тихони и не запоминающейся внешностью. Она никуда не ходила и никого не хотела знать. Ни мать, ни дочь ни в малейшей степени не занимали мои мысли. Время от времени, припоминаю, студенты презрительно отзывались о «женщине старика Бэрроудейла», но иных настойчивых пересудов по университету не ходило.
Несколько лет пролетели незаметно, как день. За это время работа в лаборатории и на факультете, а также радость товарищеского общения так тесно сплелись воедино, что я даже отклонил предложение о профессорской должности в Северном университете. Я не хотел разлучаться с Полом Бэрроудейлом и прерывать наши совместные исследования, имевшие огромную физиологическую значимость. Он был мне признателен за это решение и, я уверен, не упускал возможности донести до руководства, что видит во мне подходящего и наиболее желаемого преемника на кафедре после его ухода на пенсию или в случае его кончины. А кончина его, к сожалению, наступила неожиданно, с ужасающей быстротой… Всего за несколько дней до нее Бэрроудейл выглядел измученным, нервным и каким-то, не знаю, потерянным. Мне было известно, что он несколько раз навещал миссис Клэйборн. Одним вечером он вернулся домой совершенно обессиленным и промокшим до нитки. На следующий день у него поднялась высокая температура, а к вечеру развилась септическая пневмония в самой опасной форме. Через сутки его не стало.