Создатели монстров

– Кажется, и вы сами, синьора, – возразил ей Джованни, – если только верить молве, также глубоко проникли в тайные свойства всех этих цветов. Если бы вы соизволили быть моей руководительницей, то, благодаря вашим объяснениям, я мог бы достичь не меньших успехов, чем под руководством самого доктора Раппачини.

– Как же, обо мне ходят такие слухи? – воскликнула Беатриче со звонким смехом. – Меня считают такой же ученой, как мой отец? Вот, в самом деле, превосходная выдумка! Нет, синьор, я хотя и выросла среди этих цветов, но не знаю о них ровно ничего, кроме цвета и запаха. Прошу вас поэтому не верить глупым выдумкам о моей мнимой учености и обо мне судить лишь по тому, что вы узнаете и увидите сами.

– Должен ли я верить вполне тому, что видел? – сказал молодой человек, намекая на то, чему был свидетелем раньше. – О, нет, синьора, вы требуете слишком много. Скорее прикажите мне верить лишь тому, что вы скажете.

Без сомнения, Беатриче поняла его намек, так как внезапная краска прихлынула к ее щекам. Она взглянула прямо в лицо Джованни и ответила с крайним высокомерием:

– Да, я это приказываю вам, синьор. Забудьте о том, что вы могли видеть. То, что вам кажется верным, может оказаться и ложным, но слова Беатриче Раппачини идут от сердца, незнакомого с притворством. Им одним вы обязаны верить!

Ее горячность показалась Джованни светом самой истины. Однако пока она вещала, восхитительный аромат наполнил окрестный воздух, и юноша боялся вдыхать его полной грудью. Было ли то дыхание Беатриче, распространяющее это жгучее благоухание, или это дышал сам сад? А может, так остро и дурманяще пахли цветы, приколотые к ее корсажу? Этого Джованни не мог определить. На недолгий миг он почувствовал, что вот-вот упадет в обморок, но эта слабость тотчас же исчезла, и Джовании, посмотрев в глаза милой деве, бывшие зеркалом ее искренней души, незамедлительно и всецело ей поверил.

Между тем яркая краска, заливавшая щеки Беатриче, мало-помалу исчезла. Она вновь повеселела и, казалось, ощущала живейший интерес в разговоре с Джованни. Можно было сказать, что это разговаривает единственная обитательница какого-то далекого пустынного острова с пришельцем из цивилизованного мира. Очевидно, что все известное ей о жизни ограничивалось пределами ее сада. Она осыпала молодого человека тысячей очень наивных вопросов о Падуе, о его родине, друзьях, матери, сестрах – вопросов, обличающих такое неведение житейских обстоятельств и задаваемых со столь наивной кротостью, что юноша отвечал ей, будто ребенку. Ее душа вполне раскрывалась перед ним, походя на прозрачный ключ, выбившийся из земных недр к ослепительному сиянию солнца и словно дивящийся тому, что его воды одновременно отражают небо и твердь; безумно прыгая, он покрывает свою поверхность радужными пузырьками, напоминающими блеском алмазы. Точно так же глубокие мысли и блестящие образы мелькали одни за другими даже в самых ребяческих вопросах Беатриче. Время от времени Джованни дивился тому, что идет подле прелестного создания, кому его воображение в припадке нелепого ужаса приписало столь гибельные качества. Он был безмерно удивлен также и тем, что разговаривает с ней как брат с сестрой – искренне и просто.

Беседуя, они прошли поперек всего сада, сделав притом несколько оборотов по его извилистым аллеям. Вскоре они достигли развалин фонтана и растущего близ них удивительного растения, осенявшего водоем пурпурными ветвями. Оно испускало запах особого рода, и он показался Джованни тем же самым, какой он приписал дыханию Беатриче, но гораздо более сильным. Едва взор Беатриче упал на растение, юноша увидел, как она прижала руку к сердцу, словно желая удержать его порывистое биение.

– Впервые в жизни, – сказала она, обращаясь к цветку, – я забыла о тебе.

– Мне помнится, синьора, – произнес Джованни, – что вы обещали мне одну из этих рубиновых веток взамен того букета цветов. Позвольте же мне сорвать ее и сохранить на память о нашем свидании. – Говоря эти слова, он сделал шаг вперед с намерением взяться за одну из веток куста, как вдруг Беатриче, побледнев от страха, вскрикнула и схватила его за руку, отдернув назад с такой силой, какую трудно было в ней заподозрить.

– Не прикасайся к нему! – вскричала она дрожащим голосом. – Заклинаю тебя твоей жизнью – не тронь его. Это растение гибельно!

Затем, закрыв лицо руками, она убежала от него и скрылась под готическим порталом. Там Джованни, провожавший ее взглядом, заметил изможденную фигуру и бледное лицо доктора Раппачини, бывшего немым свидетелем этой сцены.

Едва Джованни очутился в уединении своей комнаты, как образ его возлюбленной Беатриче предстал перед ним во всем блеске девственной красы и душевной чистоты. Она была одарена самыми восхитительными качествами женщины – достойная обожания и, со своей стороны, способная в любви на подвиги! Все признаки, прежде им считаемые только доказательствами роковых свойств ее духовной и телесной природы, были либо позабыты, либо софистикой страсти обращены в драгоценные качества, делавшие Беатриче тем более достойной восхищения, что она была

единственной в своем роде

. Все, что раньше казалось в ней чудовищным, теперь виделось прекрасным, а то, что неспособно было подвергнуться подобной алхимической трансформации, ускользнуло и потонуло в омуте недодуманных мыслей, коими полнятся сумрачные чертоги, скрытые от яркого света нашего сознания.

В этих размышлениях провел Джованни ночь и заснул, лишь когда заря пробудила цветы в саду доктора Раппачини, где витали мечты юноши. Яркие лучи полуденного солнца, коснувшись сомкнутых век юноши, нарушили его сон. Джованни проснулся с ощущением жгучей, мучительной боли в руке – там, где его схватила Беатриче, когда он пытался сорвать драгоценную ветвь. На ладони он ясно различил красные пятна, вполне соответствующие отпечатку четырех ее тонких пальцев, а на кисти руки – знак, схожий с оттиском большого пальца женской руки. Но такова не только сила любви, а даже того ее подобия, что царит в одном нашем воображении, не пуская глубоких корней в сердце! Должно быть, вера в того, кого полюбил, безгранична до той секунды, пока сам предмет любви не исчезнет, подобно легкому пару. Джованни спросил себя, какое насекомое могло его так покусать, после чего машинально обернул руку платком и, весь в думах о Беатриче,

забыл

свою боль.