Создатели монстров

– Какая же там ловилась рыба! – с восторгом вспоминал он. – Мальчишкой я с парой удочек забирался в отлив далеко в глубину лагуны. Самое интересное – никогда нельзя было знать, что поймаешь. Десятки пород пестро разрисованных, с перетянутыми хвостами рыб, а бывало, удочка чуть не вырывается из рук, и начинается отчаянная возня с полуметровым тунцом. А что было, когда однажды я вытащил электрического ската!..

Когда он с увлечением говорил о мальчишеских похождениях на серебряных от прибоя берегах родины, дикий разговор вчерашнего дня казался немыслимым. Мадам Ленуар раза два или три на мгновение поднимала глаза на мужа, и Ильину показалось, что во взоре ее скользили удивление и испуг.

Затем пришел летчик Тракар, поцеловал руку хозяйки и уселся в углу.

– Как хотите, капитан, – сказал он, – но вид ваших обезьян мне окончательно надоел. Можете быть уверены, что ради них я и одного дня не остался бы сидеть в здешнем болоте. – При этих словах он слегка покосился в сторону хозяйки дома.

Ленуар с любопытством рассматривал узкую, с прилизанными волосами физиономию лейтенанта.

– А чем они обидели вас, дорогуша? – спросил он.

– Меня? – летчик высоко поднял брови. – Меня еще никто в жизни не обижал, но они действуют мне на нервы. Да, я только теперь неожиданно заметил, что нервы у меня есть. До сих пор я думал, что эта гадость имеется только у женщин… прошу прощения. – Летчик привстал и слегка поклонился в сторону мадам Ленуар.

Молодая женщина подняла глаза на лейтенанта и первый раз за все время улыбнулась. Длинное лицо Тракара как-то все просияло, он поспешно отвернулся; и Ильину показалось, что острый шершавый ноготь скребнул по его настроению.

– Дело в том, – продолжал Тракар, – что все не так, как следует, делается на свете, кроме, конечно, воздушного боя. Убивают врага, не видя его, вместо солдат будут воевать обезьяны, а вместо равного себе противника в мундире придется иметь дело с канальями в драных блузах… Извините… – лейтенант снова приподнялся.

Ленуар похлопал его по плечу.

– Это все эстетика, дорогой мой, – сказал он, – а в вопросах эстетики по одному и тому же предмету, как известно, всегда существуют двадцать четыре различных мнения. Если мы с женой иногда не сходимся во взглядах на костюмы, то как же вы хотите, чтобы внешность моих гвардейцев одинаково действовала на воображение всех нас? Что касается меня, то они мне очень даже нравятся. Да, на них не напялишь мундира с галунами, но зато перед вами нечеловеческая первобытная мощь зверя, и одного движения моей, очевидно, мирной человеческой воли довольно, чтобы бросить их на резню и смерть.

– И все-таки я прав, – упрямо возразил Тракар. – Эти образины порочат последние остатки романтики в войне.

– В одном вы правы – только ваша профессия сохранила еще радость и удаль боя былых времен. Даже больше. Когда из бездонного неба ас вертикально падает на врага, в тридцати метрах открывает огонь и снова после мгновенного боя забирает кругами высоту, а глубоко внизу, кувыркаясь, летит в бездну аэроплан побежденного, – это больше, в десять раз больше, чем мог переживать в отчаянной битве воин былых времен!.. Это так. И все-таки я не завидую вам, Тракар. Мне трудно передать это словами, и, вероятно, вы даже не поймете меня, но… захватывающая красота в звериной мощи моих чудовищ – я уже вам это только что сказал, – и грозная ослепляющая радость в сознании моей безграничной власти над боевыми рядами свирепых могучих зверей! Я не командир и даже не вождь гориллоидов. Для них я бог – безгранично могущественный, всеведущий, не знающий слабости, жалости и страха.

– Бог-пугало, – вставила Мадлен.

Ленуар умолк, затем глаза его вдруг заискрились смехом, и он продолжал уже совсем другим, легкомысленным тоном:

– Да, это не всегда хорошо. У всякого порядочного бога должен иметься где-нибудь рай, а вот этого-то мне как раз еще не удалось завести. В самом деле, никак не придумаешь, чем бы таким можно награждать за добродетель и подвиг этих полузверей… таким, чтобы награда соответствовала размерам моей грозной и карающей власти. Ведь нелепо же устраивать для них кинематограф или, скажем, наделять их шоколадными конфетами.

Ильин, молча сидевший в глубоком кресле у окна, неожиданно вмешался в разговор:

– А известно ли вам, капитан, что дает самые громадные и острые ощущения наиболее низко стоящим человеческим расам?

Ленуар выжидающе молчал.

– Чем ниже культурный уровень племени или расы, чем беднее внутренняя жизнь, – спокойно продолжал Ильин, – тем острее, сильнее, неотразимее действие спирта… Что ж, попробуйте! В добавление к тому, что здесь уже создано, у вас будет как раз подходящий по стилю рай.

Ленуар привстал, глядя широко раскрытыми глазами в искривленное презрительной улыбкой лицо собеседника.

– Какой вы еще глупый, Ильин, какой вы глупый! – сказал он. – Не сердитесь, что я так говорю. Ведь вы хотели только меня уколоть, так? А вместо того вы сказали огромную и технически ценнейшую истину, и я воспользуюсь ей, потому что вы правы: действие спирта на низкостоящие, но все же подобные человеку существа в самом деле громадно. Как я мог это забыть и не использовать?! – Капитан взволнованно ходил по веранде. – О, конечно, награда будет даваться нечасто, но знать о ней и желать ее будут все, и еще одно звено крепче скует созданное мной в Ниамбе оружие борьбы!

Мадлен поднялась с дивана. По ее лицу скользнуло выражение боли, и Ильин ощутил острый, мучительный стыд. Он сделал дело. Дюпон похвалит его, но почему так стыдно?..

Оставаться и продолжать разговор было слишком тяжело. Ильин заставил себя вполне любезно попрощаться с капитаном и летчиком, но кровь прилила к лицу, когда он подошел к мадам Ленуар и увидел, что на прекрасном, обычно матово-бледном, а сейчас розовом лице молодой женщины также читалось выражение стеснения и почему-то как будто тоже стыда.

Глава 16. Встреча в саду

Прошла неделя. Настроение Ильина с каждым днем становилось все хуже и хуже, и он не мог или не хотел понять, в чем дело.

Было тяжело говорить с Дюпоном, потому что механик целиком ушел в одну заботу – как бы покрупнее и поскандальнее да поскорее взбудоражить мохнатое войско, – а об этом было мучительно противно думать.

Было неловко встречаться даже с капитаном – тот в последнее время ничего не говорил о делах, но был прост и приветлив.